Они напоминают ожившие кучи тряпья, впустую не подставляя солнцу ни сантиметра пепельно-желтой шкуры. Свои капюшоны откидывают лишь трое-четверо, и я бессильно щурюсь, окончательно осознавая, что не стал жертвой галлюцинации.
За спинами старейшин в нервных пересудах гудит кулак племени — молодые самцы, самки и дети. Сложив на песок примитивные волокуши, на которых день за днем тянут нехитрый скарб, шатры и детишек, они возбужденно переговариваются и шипят.
Окружившие меня воины тоже начинают спорить. С прицокиванием и большим количеством отрывистых фраз, скупо жестикулируя, но не оставляя ни единого сомнения — разговор идет обо мне.
Подавленный и изнывающий от жажды, я не предпринимаю ни малейшей попытки встать. Сижу на жопе, обалдело разглядываю пустынных обитателей и с ужасом осознаю, что их речь мне понятна.
Кочевники общаются на малораспространенном диалекте нихонинди, и я не понимаю, откуда мне это известно. Часть произнесенных вокруг меня слов еще только готова явить свою суть сквозь туман недопонимания, но некоторые вполне отчетливы и знакомы.
Вероятнее всего, в эту минуту я умираю, причем вовсе не фигурально.
Оглянувшись за спину, силюсь вспомнить, куда и откуда шел. Память отказывается помочь. Как меня зовут? Как я выгляжу? В сознании пусто, там тоже шепчет злой ветер и палит немилосердное солнце…
Я одет в тонкий прозрачный комбинезон телесного цвета, глухой и без швов, скрывающий тело от пяток до обритого затылка, с единственным общим клапаном для сортирных нужд. Материал мне незнаком, но, еще эластичный вчера, теперь он медленно иссыхает на ветру и каждую минуту бесцельного похода по пустыне отшелушивается тонкими лоскутами, словно отмирающая кожа. На моих висках неровные наросты, на ощупь напоминающие две застарелые, плохо зарубцевавшиеся раны…
Вслушиваясь в спор, который к своему ужасу почти понимаю, я полон уверенности, что сейчас погибну. Что самое нелепое — меня это вовсе не пугает.
В голове медленно, но верно тает снежный покров моего бесценного умственного багажа; там идет колдовская переплавка всего накопленного за годы жизни, сколько бы их там не насчиталось. Талая вода этих знаний исподволь подменяется чем-то иным, не менее фундаментальным, пока страшащим до стука зубов, но непоколебимым, как раскинувшаяся вокруг пустыня…
Как человек по утру теряет обрывки сна, даже не уверенный, что видел его, так и я утрачиваю образность и внутреннюю силу таких понятий как гипермаркет, упряжь, орбитальная станция, океан, динамит, нейросеть или силикон.
Они оставляют меня. Остаются пустыми скорлупками от неведомых смыслов, которым только предстоит наполниться свежей плотью непознанного. И я отчаянно хватаюсь за утихающие в голове сочетания букв, будто это может помочь удержать образы казино, микроскопа, депрессии, рок-н-ролла, насоса, шоколада, синицы, креозота, валюты, дистилляции, титанового сплава и гиперзвука…
Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Кочевники подаются прочь, будто от прокаженного. Кто-то даже стягивает с плеча буар-хитту, кто-то длинным когтем чертит в воздухе странные знаки.
Неуверенными жестами изнуренного странника я даю понять, что хотел бы напиться. Пусть даже напоследок. Крысы переглядываются, но я не вижу глаз, они по-прежнему скрыты за многоступенчатыми выступающими окулярами. Снова раздаются шепотки, в основной группе начинает плакать мелкий крысеныш.
Наконец один из кочевников приближается ко мне, и я без удивления замечаю, что его правая лапа-рука лежит на рукояти длинного, изогнутого вперед тесака в кожаных ножнах на поясе. Свободная кисть исчезает в складках балахона, и через секунду человекоподобная крыса протягивает мне тощий меховой бурдюк.
Этого доброго малого зовут Джу-бир-Амрат. Но для меня это знание открывается значительно позже, как название встреченного племени — Стиб-Уиирта. Это не на нихонинди, это на внутреннем языке пустыни, и означает что-то вроде «катиться по барханам в сторону заката»…
Дрожащей рукой я забираю бурдюк, с усилием выдергиваю костяную пробку и припадаю к горлышку. Вкуснее этой теплой вонючей воды я не пил за всю свою жизнь. Впрочем, что это за жизнь? Я не помню…
Амрат отбирает ополовиненный бурдюк и возвращается к своим. Кочевники все еще переглядываются, рисуют когтями в жарком воздухе и негромко обсуждают. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они снова решают мою судьбу.
Обсуждают, не будет ли безопаснее убить меня, и я (вот так ирония!) не могу их за это винить: наслаиваясь на обрывки уходящих в забвение воспоминаний, сверху ложатся новопривнесенные из таинственного ниоткуда, но почти не противоречащие свергнутым основам. И гласят они, что примитивные народы невероятно суеверны и столь же просты. А поэтому большинство их поступков, совершаемых с непосредственной детской жестокостью, иным кажутся невероятно чудовищными…
Старейшины и воины спорят все громче.
Из-под желто-коричневых хламид все чаще мелькают стиснутые кулаки, в мою сторону ежесекундно тычут узловатыми звериными пальцами, кто-то даже в сердцах хлопает себя по вытянутым волосатым ушам, в которых я различаю серебристые серьги.
Градус спора нарастает, кто-то шипит и скалит крупные желтые зубы. Но победителем из переговоров, к моему счастью, выходит все же Амрат. Которого с этой секунды, если говорить откровенно, мне и стоило бы называть вторым отцом…
Он отдает негромкое приказание. Двое младших воинов тут же подходят ко мне, подхватывают подмышки и вздергивают на ноги. Их хватка крепка и несокрушима, когти болезненно впиваются в кожу.
От одежд и короткой шерсти пахнет дикой смесью отталкивающего и приятного — маслами, потом, специями, плохо выделанной кожей, чем-то едким и чем-то сладким, пылью, оружейной смазкой и пронзительным одиночеством пустынного кочевника.
Со всех сторон до меня долетают смешки и оскорбления.
Джу-бир-Амрат не обращает на них внимания, довольно кивает сам себе и приближается вплотную. Он ниже меня ростом, но сейчас я безвольно повис на лапах воинов, так что мое лицо и его морда находятся на одном уровне.
Мой спаситель довольно кивает, сухо прицыкивает и деловито осматривает мой живот, член и мошонку, колени и копчик, оценивает ширину плеч и твердость бицепса. Затем протягивает лапу, длинными пальцами хватает меня за подбородок и бесцеремонно вертит голову, разглядывая со всех сторон.
Грязный коготь крысочеловека оттягивает мою растрескавшуюся губу, затем нижнее веко, подцепляет коросту на виске — я невольно всхлипываю от острой боли, и крыса хихикает с высокомерием хулигана. Затем приседает, зачерпывает песка и умывает лапы, напоследок бросая горячую горсть мне в обгоревшую на солнце грудь.
После этого мои кисти связывают за спиной тонким кожаным ремнем, и Стиб-Уиирта продолжают свое бесконечное странствие по пустыне.
Глава 4. УЮТНОЕ ОЧАРОВАНИЕ БОЙНИ
Буря декорировала улицы Под-Глянца в мрачные канализационные тоннели Нижнего Города. Она давила на прохожих и гендоистов сверху, сплющивала с флангов, лишала ориентации и мешала дышать.
Западный ветер нагонял в подуровень Седьмой пылевые облака, а обусловленный архитектурой сквозняк превращал бетонную кишку в аэродинамическую трубу, заставлял водителей фаэтонов сбрасывать скорость или вовсе снижаться на проезжую часть.
Обладатели двухколесников заматывали морды платками или натягивали маски. Я за своей в рюкзак лезть не спешил — от крыльца отделяли всего пара десятков метров. Придерживая капюшон так, чтобы не заметало за шиворот, я не без труда дождался разрешающего сигнала на переходе и трусцой припустил к крыльцу уютного дома.
Мне очень хотелось, чтобы ответ на вопросы нашелся сразу за резными двустворчатыми дверями. Это позволит мне без промедления вернуться в Бонжур и начать трясти скупщиков и информаторов.
Поднимаясь на крыльцо Черных Юбок, я почти убедил себя, что поиск кулона не станет трудным делом. Более того, был готов биться об заклад, что это будет не сложнее, чем найти в моем холодильнике бутылку паймы!
На первый взгляд (а у подпольных ювелиров он зачастую служил единственным критерием отбора) безделушка не представляла никакой ценности. Впрочем, в том же состояла и возможная трудность. Потому что, оптом купив краденое барахло у уличных толкачей, переплавщик мог с легкостью выбросить золотистую поделку. И вот тогда мне придется в прямом смысле слова окунуться в дерьмо…
С трудом устояв под ударом колючего ветра, я поднял голову к двум скрытым камерам наблюдения. Не общественным, повсеместно устанавливаемым смирпами и «полосатыми рубашками» и столь же повсеместно разрушаемым уличным народом, а частным, работающим на безопасность уютного дома.
Привычно кивнув в объективы и скрещивая пальцы в знак добрых намерений, я потянул черную створку и проскользнул внутрь, отсекая грязно-желтые завихрения. Стянул капюшон, уже приготовившись очаровать самочку-хостес парой искрометных шуток про буйство погоды, и удивленно замер.
Прихожая, как и изящная стойка для приема клиентов, пустовали… Почесав бровь и выждав несколько вежливых секунд, я сам раздвинул внутренние двери и прошел в холл.
Внешне, как я и помнил с последнего визита, он совершенно не изменился — просторный колодец трехэтажной высоты был окольцован балконами, откуда клиенты попадали в номера; вдоль стен кружились широкие винтовые лестницы, украшенные бумажными панно с приятным геометрическим узором. Парящие светильники все также наполняли полую колонну приятным зеленоватым мерцанием; в сторонке перемигивались рекламными панелями автоматы с закусками и напитками для гостей.
