Андрей Филатов – Все рассветы – твои… (страница 16)
Сообщения были разными.
Корпоративный чат взорвался общим, безликим поздравлением от HR-отдела с надерганными из интернета картинками и стандартными пожеланиями. Она пролистала его без интереса.
Личное СМС от Анны Лашиной пришло 31 декабря, вечером. Оно было выверенно-вежливым и абсолютно пустым: «Варвара Алексеевна, выздоравливайте. С наступающим Новым годом. А. Лашина». Никаких личных обращений, никаких вопросов – чистая формальность, от которой стало еще холоднее.
А вот сообщение от Арсения Георгиевича стало неожиданностью. Оно пришло глубокой ночью под бой курантов. «Варвара Алексеевна, желаю вам поскорее поправиться. Не торопитесь выходить, здоровье важнее. Пусть новый год принесет вам сил и покоя. С праздником. А.Фирсов». Она перечитала его несколько раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь найти скрытый подтекст, упрек в неработоспособности, иронию. Но не нашла. Только сдержанную, но искреннюю, человечную вежливость. Это «сил и покоя» тронуло и удивило до глубины души, вызвав необъяснимую теплоту посреди лихорадочного озноба.
Но главным спасением, единственным развлечением и окном в другой мир стало виртуальное общение. А именно – чат и ежедневные сообщения от «Рузвельта».
Её телефон стал проводником в мир, где не было температуры и боли. В общем чате «За 30+» кипела своя жизнь. «КотУченый» жаловался на оливье, который у него не получился, «МарьИванна» выкладывала фото кота в колпаке Деда Мороза, «Жорик» сыпал новогодними тостами, а «Итальянец» засыпал всех красивыми открытками с видами заснеженных Доломит. Она лишь пассивно наблюдала, не имея сил участвовать.
Но Артур был настойчив. Его сообщения приходили каждый день, становятся ярким пятном в монотонной череде болезненных часов.
«Рузвельт: Варюш, ты как? Живая? Держишься? Представляю, какая ты сейчас зайка бледная, под одеялком лежишь, бедолага. Шампанское хоть виртуально пьешь? Я тут за тебя уже бокал поднял! За твое скорейшее выздоровление!»
Варвара, улыбнувшись сквозь слабость и разбитость, с трудом печатала в ответ:
«Варюша17: Спасибо, Артур. Выпить мне нельзя, мое шампанское – это то, что доктор прописал – чай с лимоном и медом. А на зайку я не похожа. Больше на больного ёжика, который хочет, чтобы его не трогали. И, если честно, не люблю я этих обращений – зайки, рыбки, кошечки. Мне претит такое. Учти на будущее».
«Рузвельт: Принял! Ёжик, так ёжик. Колючий, независимый, самодостаточный. Мне нравится! Значит, будем лечить ёжика юмором и виртуальным вниманием. Как дела с температурой? Кашель горло дерет?»
Его внимание было простым, ненавязчивым и безопасным. И не требовало ничего взамен, кроме нескольких слов в ответ (во всяком случае, пока). Оно грело куда сильнее, чем ее одеяло. Он рассказывал анекдоты, присылал смешные видео с животными, делился забавными случаями из своих новогодних дней. С ним она могла забыть, что она – больная, одинокая, брошенная на произвол судьбы бухгалтер с кучей проблем. Она была просто «Варюшей17», виртуальной собеседницей с острым язычком. Это был простой и безопасный способ почувствовать себя не забытой, не выброшенной из жизни, и как-то пережить утомительное, монотонное время болезненности, растянувшееся в бесконечность.
Возвращение к жизни
Первая половина января тянулась медленно и вязко, как густой сироп. Лихорадочный бред и огненная жара остались позади, сменившись изматывающей, тотальной слабостью. Казалось, болезнь выпила из нее все соки, оставив лишь легкую, хрупкую оболочку. Даже самые простые действия – принять душ, приготовить завтрак, дойти до почтового ящика – требовали невероятных усилий и заканчивались тем, что она валилась на диван, слушая, как сердце стучит где-то в горле.
Официально она еще была на больничном, но совесть не позволяла полностью отключиться от работы. Слабые попытки поработать удаленно заканчивались провалом. Она открывала ноутбук, пыталась разобраться в почте, заваленной письмами за время ее отсутствия, но цифры и строки в отчетах расплывались перед глазами в бессмысленную кашу. Мозг, обычно острый и ясный, отказывался служить, мысль за мыслью обрывалась на полуслове, уступая место туманной вате. Она с тоской понимала, что Людмила Семеновна, конечно, все «держит под контролем», но этот контроль, скорее всего, заключался в тотальном переделывании всего, что было сделано до нее, под свое усмотрение.
Спасением стало возвращение Алены. Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался вихрь из морозного воздуха, детского восторга и энергии. Дочь вернулась от бабушки загоревшая, повзрослевшая, полная впечатлений о снежных забавах, бабушкиных пирогах и тихих вечерах за настольными играми.
– Мам, я дома! – крикнула она, сбрасывая в прихожей огромную сумку и налетая на Варвару с объятиями, которые тут же стали осторожнее, едва она ощутила ее хрупкость. – Ой, ты вся такая тонюсенькая! Ну, все, теперь я о тебе позабочусь!
И она действительно принялась хлопотать. Готовила простые, но вкусные завтраки, без напоминаний ходила в магазин, наводила порядок в квартире, громко напевая новые песни, которые услышала по радио. Ее энергия была заразительной и целительной. Вечерами они заваливались на большой диван, укутавшись в один плед, и смотрели старые добрые комедии или новые подростковые сериалы, которые выбирала Алена.
Варвара слушала ее бесконечные рассказы о школе, о том, кто с кем поссорился из-за контрольной по геометрии, о новых трюках, которые они разучивали на волейболе, о планах на следующую учебную четверть. И в груди шевелилось теплое, но горькое чувство вины.
«Я испортила ей каникулы, – думала она, глядя на горящие энтузиазмом глаза дочери. – Вместо того чтобы веселиться, ходить на ёлки и в кино, она торчала у бабушки в квартире безвылазно и теперь вот нянчится со мной, как сиделка».
– Прости, что так вышло, – сказала она как-то вечером, гладя Алену по волосам. – Новый год испортила.
– Да брось, мам! – фыркнула та. – С бабушкой было здорово. А теперь я тут главная! Чайник ношу, температуру меряю. Чувствую себя почти врачом. Только поправляйся уже поскорее, а то я заскучаю без твоих нравоучений.
Эти слова были лучшим лекарством. Но даже тепло общения с дочерью не могло заполнить все пустоты долгих, монотонных дней выздоровления. Слабость приковывала к дивану, книги не читались, телевизор раздражал. И единственным окном в мир, помимо Алены, оставался телефон.
Общение с «Рузвельтом» – Артуром – стало интенсивнее и приобрело новые оттенки. Теперь, когда острая фаза болезни прошла, их разговоры стали менее о ней самой и более отвлеченными, глубокими. Он оказался блестящим собеседником – начитанным, ироничным, с неожиданными взглядами на привычные вещи. Он чувствовал ее настроение по двум словам и умел его поднять.
«Рузвельт: Итак, наш ёжик сегодня колючий или все же позволяет себя погладить по воображаемым иголкам?»
«Варюша17: Скорее, сонный. Отлежала все бока. Чувствую себя героем песни «Я столько дней лежал в постели, что через месяц стал похож на постель». Голова пустая, мыслей ноль».
«Рузвельт: Пустая голова – это прекрасный повод наполнить ее всякой ерундой! Например, вопросом: если бы ты была пиццей, то какой именно? Я, например, сегодня чувствую себя «Четыре сыра» – насыщенный, предсказуемый и немного жирный».
«Варюша17: засмеялась Тогда я сегодня «Маргарита» – простая, без изысков, и от меня немного сыр тянется, когда пытаешься встать с дивана».
Он вытягивал ее из трясины уныния, заставлял смеяться, спорить, думать. Он стал тем самым «виртуальным другом», скрашивающим монотонность выздоровления. Это было легко, безопасно и приятно. Слишком приятно. Порой, отложив телефон, она ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет его следующего сообщения. И это осознание вызывало легкую тревогу. Она привыкла полагаться только на себя. А теперь кто-то незримый стал занимать в ее жизни все больше места.
Возвращение в офис
Шестнадцатое января встретило Воронеж колючей, пронизывающей стужей. Воздух сухой и звонкий, выхватывал из легких облачка пара, которые мгновенно замерзали на воротнике крошечными кристалликами. Ледяной ветер сбивал с ног, норовя забраться под полы пальто и обжечь кожу до мурашек. Варвара ехала на работу на своей «Октавии», медленно пробираясь по заснеженным, еще не до конца расчищенным улицам. Дорога, знакомая до каждого светофора, в этот раз казалась бесконечно длинной и утомительной. Каждый поворот колеса, каждая кочка отзывались в ее ослабленном теле глухой усталостью. Она все еще чувствовала себя хрупкой, словно фарфоровой куклой, которую неосторожное движение может разбить вдребезги.
Офисное здание «AFG Technologies» возвышалось над улицей холодным стеклянным монолитом. Войдя внутрь, ее обдало волной сухого, прогретого кондиционерами воздуха с привычным устойчивым запахом кофе и… чем-то чужим. Будто за время ее отсутствия здесь поселился новый, незнакомый дух.
Ее кабинет встретил ее молчаливым, но красноречивым укором. Стол, который она всегда содержала в идеальном порядке, был завален горами папок, файлов и кип распечаток. Они лежали стопками, наваленные друг на друга в хаотичном беспорядке, как свидетельство трех недель жизни, которая кипела здесь без нее. Взгляд автоматически выхватил знакомые шапки отчетов, пометки Людмилы Семеновны красной ручкой, новые, незнакомые вкладки. Гора выглядела устрашающе, неподъемно.