Андрей Федоров – Темная материя (страница 5)
— Я предлагаю заметить, что сама Земля уже работает как детектор. Вот график температуры ядра за семьдесят лет, он показывает колебания, которые принято считать шумом. Если наложить на него геомагнитные джерки, то пять из семи совпа…
— Одну секунду.
Секунду он берёт в буквальном смысле: смотрит на часы. Это дорогие часы, с большим циферблатом, тяжело блеснувшие в свете проектора.
— Три минуты, — констатирует Громов. — Позвольте мне сказать за всех присутствующих, что мы ценим стремление к науке. Мы всегда рады дилетантам. Но то, что вы показываете, коллега, не просто кастрюля. Это кухонная физика.
В зале смеются уже громко. Не по-доброму, но и не со зла: смех как бы автоматически срабатывает, когда его вовремя подсказывают. Двое с ноутбуками поднимают головы. Спящие просыпаются и спрашивают соседей, что случилось. Кто-то из заднего ряда повторяет: «Кухонная физика!», и это слово уже расходится по залу, как эхо в бассейне.
Я вижу, как поднимаются телефоны. Один, два, три. Красные точки загораются на них, как глаза маленьких хищников. Вспоминаю девочку на горке. У неё это выходило получше: она хотя бы спрашивала разрешения.
— У меня ещё семь минут по регламенту, — говорю я.
— Регламент у нас, как видите, гибкий, — отвечает Громов. — Он сокращается, когда доклад не соответствует научной парадигме. Такова процедура.
— Какой процедуре соответствует этот пункт?
— Пункт десятый, — произносит он с лёгким поклоном. — «Защита зала от некорректных построений». Мы заботимся о вас, коллега. Не обижайтесь. Из кастрюли ещё никто не вышел в Нобелевские лауреаты.
— Из яблока вышел, — говорю я.
— Из какого яблока?
— Ньютоновского. Яблоко упало на голову, а он не стал спрашивать у президиума, соответствует ли оно парадигме.
Пауза. Затем смех, но уже другой: несколько человек смеются именно над его лицом, которое на секунду теряет вельможную мягкость. Но Громов быстро возвращает её на место.
— Ньютон, — говорит он, — был Ньютон. Спасибо за выступление. Следующий регламент: подведение итогов и приглашение на фуршет.
Я стою у трибуны ещё пару секунд. На экране моя кастрюля, чуть кривая, слегка пикселизованная, с аккуратной подписью «дно = ядро». На графике, который я так и не успел показать, три года моей жизни. Тёмная материя не обижается, ей что показывай, что нет. Ей хорошо, она тёмная.
Закрываю ноутбук. Зал уже встаёт. Люди тянутся к дверям, к тарталеткам. Телефоны исчезают в карманах, но я знаю: до вечера «кухонная физика» превратится в мем, и на нём я буду в очках, с лицом человека, застигнутого за разговором с холодильником.
В коридоре пахнет кофе, но запах уже не бодрит. Он напоминает о том, как легко слова уходят вместе с чашкой. Я иду вдоль стены к выходу, мимо плакатов про договорённость веры, мимо витрины с осциллографом и эклером. Осциллограф всё так же лежит на бархате. Я присматриваюсь к нему. Ему, похоже, тоже не повезло с аудиторией.
— Простите.
Оборачиваюсь. Она стоит у подоконника, прислонившись плечом к стеклу: та самая девушка в серой толстовке, с банкой в руке. Вблизи она ещё младше и ещё уставшее. Глаза красные, но внимательные. Бейдж на толстовке перевёрнут обратной стороной, и мне видно только пластиковый прямоугольник с пятном от кофе.
— Вы тот, который про облака, — говорит она.
— Был.
— Ага. Ну, это… — Она оглядывается: нет ли кого рядом. Говорит вполголоса, как говорят в библиотеке или в операционной. — Я не буду делать вид, что всё поняла. Кастрюля, конечно, хуже всего. Но вы там сказали про пять из семи. С джерками.
— Сказал. Не дали договорить.
— Ага. Вы эти даты… по температурным данным считали? А магнитные потом наложили?
— Наоборот. Магнитные вообще не смотрел, пока даты не были посчитаны. Хотел исключить подгонку.
Она молчит. Банка в её руке чуть слышно булькает.
— Тогда это, — говорит она наконец, — не выглядит бредом.
Фраза падает между нами, как монета в колодец. Я жду всплеска, но его нет. Только внутри где-то отдаётся глухо и приятно.
— Вы — геофизик?
— Аспирантка. Ко́рзина. Лина. Я вообще здесь не была. Меня заставили сидеть, потому что кафедре нужны галочки. Сказали: «Посидишь, потом отчитаешься». Я сидела. Лучше бы спала.
— Лина, — говорю я. — Сергей.
— Я знаю, — отвечает она и показывает подбородком на мой бейдж. — «Независимый».
— С заглавной «З».
— Это красиво, — говорит она. — Так, будто вы там слово «Зависимый» зачеркнули.
Она хочет добавить ещё что-то, но из-за угла выходит мужчина в костюме с папкой, и Лина мгновенно меняется: плечи опускаются, взгляд уходит в пол, банка исчезает в кармане толстовки. Из человека с мыслью она превращается в мебель.
— Ко́рзина, — говорит мужчина. — Вас искал Аркадий Вениаминович.
— Иду, — отвечает Лина и поворачивается ко мне спиной. — Удачи, — бросает она мимоходом, так тихо, что слышу только я.
Я остаюсь у подоконника с ощущением, что только что получил милостыню и не заметил, как её подали.
Выхожу через вестибюль. Возле выхода стоит стол, за которым сидит девушка с планшетом, та самая, что выдавала бейджи. Теперь у неё в руках печать. Круглая, с гербом, на котором нарисован глаз в треугольнике и подпись «Ученый совет имени Великой Абстракции».
— Сергей Сатейников? — уточняет она, хотя сама меня регистрировала три часа назад.
— Допустим.
— Вам нужно расписаться.
— В чём?
— Вот, — говорит она и разворачивает ко мне лист. Лист плотный, кремовый, с водяными знаками. Сверху шрифтом с завитушками набрано: «Выписка из решения оргкомитета». Ниже: «Работа С. Сатейникова, докладчика под номером 23, признана подлежащей включению в Реестр сомнительных идей (РСИ). Основание: п. 10 регламента. Присвоен номер: 4117».
— Что это?
— Реестр, — объясняет она, как объясняют расписание поездов. — Он у нас ведётся с две тысячи девятого года. Туда вносят идеи, которые, ну, нужно учитывать. Чтобы потом не путаться. Вы не расстраивайтесь, там очень много народу. У нас даже есть архивный номер для перпетуум-мобиле.
— Он, наверное, на букву «А»?
— На «П». — Она щёлкает ручкой. — Подпишете вот тут и тут.
Я смотрю на выписку. Подпись нужна в двух местах. Первая под фразой «С решением ознакомлен». Вторая под фразой «Возражений не имею».
Беру ручку. Ставлю подпись под «ознакомлен». Во второй строчке пишу: «Возражаю». Девушка смотрит на это без выражения, потом ставит печать так, что красный глаз в треугольнике отпечатывается ровно поверх слова.
— Это не влияет, — сообщает она.
— Я догадывался.
Отдаю ручку и выхожу на крыльцо. На улице уже вечер, сосны пахнут смолой, и фонтан без воды отражает в пустой чаше розовое небо. Я стою на ступенях и держу в руках бумагу с номером 4117.
Хорошая цифра, думаю я. Простое число? Нет, делится на тринадцать. Тринадцать на триста семнадцать. Это даже интересно.
Нет. Лучше не складывать.
Глава 4
Дорога от института до метро — это километр сосен, три автобусные остановки и одна лужа, в которой отражается моё лицо. Лицо мне не нравится. Решаю пойти пешком, чтобы лужа осталась позади, и бумага с номером 4117 в кармане куртки шуршит в такт шагам, как мышь в стене.
Вся процессия сопровождается звуком: сзади кто-то бежит. Бежит плохо, вразнобой, с хрипом человека, чей рацион последние годы состоит из жидкостей с таурином. Оборачиваюсь у самого входа в метро.
Лина стоит, согнувшись и упёршись ладонями в колени. Рюкзак перекосило, капюшон съехал, хвост развалился на два неравных хвоста. Из кармана толстовки торчит свежая банка, уже не та, что была в зале.
— Вы, — выдыхает она, — быстро ходите. Для человека. Которого только что. Публично казнили.
— Я не казнён, я внесён в реестр. Это разные процедуры.
— А. Ну да. — Она выпрямляется и пытается сдуть прядь с лица. Прядь возвращается. — Слушайте. Я бежала от самой проходной, и мне нужно, чтобы вы сейчас не говорили ничего умного. Просто послушайте.
— Это легко. Умного я сегодня всё равно уже наговорился.
Она оглядывается через плечо. Привычка у неё, видимо, профессиональная: человек, который двадцать минут назад превратился в мебель, теперь проверяет, не едет ли за ним табуретка начальства.