Андрей Федоров – Темная материя (страница 7)

— Слепой тест, — говорит она. — Алгоритм не знает ни про облака, ни про вас. Он ищет только то, что торчит из шума. Если он найдёт то же, что вы нарисовали мелом, у вас есть повод выпить. Если нет, я вас провожу к лифту, дам вам плюшку, и мы забудем эту ночь.

— А плюшка у вас есть?

— Плюшка на уровне допущения.

Экран мигает. На нём вырастает график. Сначала он выглядит как обычная колючка шума, зубчатая пила, которую ни один нормальный человек не станет разглядывать дольше трёх секунд. Потом Лина наводит на него фильтр, выкидывает самый мелкий мусор и оставляет только крупные колебания.

Мы оба молчим.

Из шума поднимаются горбы. Не ровные, не синусоидальные, а перекошенные: крутой подъём, плавный спад, пауза, ещё подъём. Как будто что-то большое и неровное прошло сквозь комнату, задев потолок. Расстояния между горбами неравные: шесть лет, четыре с небольшим, почти девять. Если нарисовать это на бумаге, получится гребёнка с неравными зубьями.

— Периода нет, — произносит Лина.

— Конечно, нет. Облака разного размера.

— Периода нет, — повторяет она, будто не слышит меня, — но есть рисунок. И рисунок воспроизводится. Видите? Подъём, спад, пауза. Подъём, спад, пауза. Только растянутый по-разному.

— Да.

— Это... это не должно так выглядеть. Шум так не выглядит.

Она выводит поверх графика мои даты. Красные вертикальные линии вспыхивают одна за другой. Первая — прямо на горбе. Вторая — на горбе. Третья — на склоне, но в пределах окна. Четвёртая, пятая... Шестая промахивается на год. Седьмая лежит на самой вершине следующего горба.

— Шесть из семи, — говорит Лина тихо. — Шесть попаданий из семи, и ни одну подгонку я не делала. Я сама не верю.

— А пятая?

— Что пятая?

— Вы пропустили её. Сказали «четвёртая, пятая» и пошли дальше. Она попала?

Лина смотрит на экран, потом на меня.

— Пятая попала идеально. Это я тупо не стала комментировать.

Я откидываюсь на спинку стула. За окном, на фоне розового неба, как забытая реклама, висит чёрная башня телецентра. В комнате пахнет лапшой и озоном от ноутбука. У меня во рту сухо, как в пустыне, и впервые за три года в этой сухости нет горечи.

— Ладно, — говорит Лина и делает то, чего я не ждал: разворачивается на стуле ко мне лицом и складывает руки на груди. — Теперь самое важное.

— Только не говорите, что нужны ещё данные.

— Нужны, но не сейчас. Сейчас вопрос: кто первый автор?

Я моргаю.

— Простите?

— Статья, — терпеливо объясняет она, как объясняют ребёнку, что вода мокрая. — Мы же её напишем? Когда-нибудь. Допустим. Значит, будет список авторов. И первое место в нём важное, а второе — как место в аду, но с видом на первое.

— Это моя теория.

— Это мой скрипт.

— Идея моя.

— Идея без скрипта — это бред в блокноте.

— А скрипт без идеи — это график шума.

— Ну знаете. — Она вскидывает подбородок. — Идей в мире тысячи, а нормальной декластеризации я такой нигде не видела.

— Тогда нужно сослаться на тех, кто писал библиотеку.

— На них и сошлюсь. В конце. Мелким шрифтом.

— Лина.

— Что?

— У меня нет аффилиации. Если вы будете первой, а я вторым, то где я буду числиться? В «примечаниях»?

— «Независимый исследователь». У вас бейдж.

— С заглавной «З».

— Вот и пишите так. Это будет ваш фирменный знак.

— Зато у вас аффилиация зависимая, — замечаю я. — Придёт Аркадий Вениаминович и потребует себя последним. Это нормально. А где первым, там и вам придётся с ним бороться.

Лина открывает рот, закрывает, берёт банку, но банка пуста. Она смотрит в пустую банку с таким видом, будто там написан ответ.

— Он потребует себя первым, — наконец признаётся она. — Он всегда требует первым. В прошлый раз я нашла ошибку в его расчётах, он вписался в соавторы, потому что «руководил процессом». Процессом, в ходе которого он спал на моей презентации.

— Тогда нам нужно договориться заранее.

— Давайте по алфавиту. Ко́рзина идёт раньше Сатейникова. К перед С.

— Хитро.

— Это не хитро, это стандарт.

— Стандарт, при котором вы всегда первая?

— Именно. — Она улыбается впервые за вечер, и улыбка у неё оказывается неожиданно младшей, чем всё остальное лицо. — Я открыла для себя систему. Теперь надо только найти авторов, у которых фамилии на Я.

Я достаю из кармана монету. Десять рублей, тяжёлая, с орлом, облезлым от жизни.

— Орёл — я, решка — вы.

— Решка у десяти рублей — это цифра десять.

— Тогда цифра — вы.

— Я против того, чтобы научный приоритет решала монета.

— Вы только что хотели, чтобы его решал алфавит.

— Алфавит — это порядок. Монета — это случайность.

— А Вселенная, по-вашему, что?

Лина смотрит на меня так, будто я при ней вынул из шляпы кролика, а кролик оказался из реестра.

— Бросайте.

Я бросаю. Монета делает красивую дугу, звенит о стол, подпрыгивает, катится через всю комнату и с достоинством исчезает под кроватью.

Мы оба наклоняемся. Под кроватью темно, лежит носок, чемодан и то, что, видимо, когда-то было пиццей. Монеты не видно.

— Результат: не определён, — говорит Лина с пола.

— Результат: сокрыт за горизонтом событий.

— Тёмная материя, — торжественно произносит она.

— Ей мы всё и припишем.

Вылезаем. Оба в пыли. Она сидит на полу, прислонившись к кровати, и смеётся так, что слышно через стену: сосед за ней стучит чем-то мягким. Я тоже смеюсь, сам не знаю почему. Наверное, потому что в зале сегодня надо мной смеялись сорок человек, а здесь смеюсь вместе с кем-то один.