Андрей Федоров – Темная материя (страница 4)

Я знаю, чем это кончится. Мне не нужно быть пророком. Достаточно прожить сорок один год. Меня поставят в конец программы, выделят десять минут, и кто-нибудь с бородой и званием перебьёт меня на втором слайде. Кто-то хихикнет. Кто-то снимет. Если очень повезёт, ничего хуже.

Открываю форму подачи тезисов. Заголовок: «Термальная динамика земного ядра как индикатор неоднородного распределения тёмной материи». Подумав, стираю и пишу проще: «Облака в небе, которых нет». Название глупое, зато честное. Я ведь действительно вижу облака там, где всем кажется пустота.

В окошке «Аффилиация» курсор мигает долго. Потом я вписываю: «независимый исследователь». Звучит как «безработный с претензией», но это правда.

Нажимаю «Отправить». Экран отвечает: «Спасибо! Ваша заявка принята».

Эйнштейн запрыгивает на стол, шагает по клавиатуре и садится ровно на мои тезисы, закрывая половину экрана хвостом.

— Да, — говорю я. — Я знаю. Но кто-то же должен.

Кот закрывает глаза. Видимо, согласен. Или спит. По его позе это не отличить.

Глава 3

Институт фундаментальных абстракций стоит в сосновой роще за кольцевой, и это первое, что в нём настораживает: настоящие институты обычно прячутся между гаражами и заправкой. Здесь же белое здание с колоннами, фонтан без воды и вывеска золотыми буквами. Золото, надо полагать, добывали из грантов.

На проходной меня встречает девушка с планшетом.

— Фамилия?

— Сатейников.

— Аффилиация?

— Независимый исследователь.

Она ищет меня в списке дольше, чем стоило бы. Потом находит, и на лице у неё появляется вежливое выражение человека, нашедшего в салате что-то неопознанное, но не желающего устраивать сцену.

— Вы в программе, — говорит она. — Под номером двадцать три.

— Из скольки?

— Из двадцати трёх.

Она вручает мне бейдж. Я читаю: «С. Сатейников, неЗависимый исследователь». Заглавная «З» посреди слова. Либо опечатка, либо программа, написанная людьми с богатым внутренним миром. Я решаю не поправлять. Пусть будет философия.

В вестибюле пахнет кофе и мастикой. Висят плакаты с афоротическим шрифтом: «Наука — это то, во что мы договорились верить». Под плакатом стоит стеклянная витрина, в которой на бархате лежит осциллограф, какие были в ходу, когда я ходил в первый класс. Табличка гласит: «Экспонат. Дар кафедры экспериментальной физики. Не трогать». Рядом, в соседней витрине, подсвеченное, как в ювелирной лавке, стоит пирожное. Табличка у него скромнее: «Буфет. Эклер с лавандой, 480 руб.». За те же деньги в моём районе можно купить килограмм пельменей. Хороших пельменей, не тех, что я ем.

Я прикидываю, что у осциллографа поблизости цены нет. Вероятно, он стоит дешевле эклера.

Первая секция называется «Квантовая нумерология и топология сознания». Захожу из любопытства, как заходят в аквариум с неизвестной рыбой. В зале человек сорок, на сцене мужчина в вельветовом пиджаке, и на экране за ним крупно написано: 137.

— Постоянная тонкой структуры, — говорит он с придыханием, — равна примерно одной сто тридцать седьмой. Это число, на которое наталкивались все великие. Паули умер в больнице, в палате номер сто тридцать七. Совпадение? Я задаюсь этим вопросом двадцать лет.

Паули действительно был одержим этим числом, это правда. Номер палаты тоже, говорят, правда. Но это та разновидность правды, которой можно доказать всё, что угодно, если иметь достаточно палат. В зале кивают. Кто-то записывает.

— Теперь сложим цифры, — продолжает докладчик. — Один, три, семь. Одиннадцать. Один плюс один. Два. Дуальность. Двойственность волны и частицы, двойственность материи и тёмной материи. Двойственность меня и вас.

Я хочу возразить, что с тем же успехом можно сложить цифры номера маршрутки, но вовремя вспоминаю, что в этом зале так не принято. Возражать полагается с тремя оговорками и словом «безусловно».

Выхожу на втором слайде с таблицей, где число сто тридцать семь сопоставляется с количеством букв в имени автора. Совпало. Говорят, в этом месте зал аплодировал.

В коридоре уже пахнет настоящим успехом конференции: разливают кофе. Столы ломятся. Пирожные выложены ярусами, как этажи небоскрёба, и вокруг них стоит очередь серьёзных людей с бейджами. Я стою позади очереди, считаю в уме и прихожу к выводу, что содержимое одной этой пирамиды покрыло бы годовое обслуживание небольшого ксенонового детектора. Не такого, как в подземных лабораториях, а маленького, учебного. С насосами и охладителем. Но, видимо, наука с недавних пор питается не ксеноном, а кремом.

— Вы выступаете? — спрашивает рядом женщина с кофе и значком «Модератор секции».

— Да. Последним.

— Ой, — говорит она. — Ну ничего. Кто-то же должен.

Эту фразу я уже слышал сегодня. Мне начинает казаться, что я встретил её первую: возможно, ею и обороняются от таких, как я.

Вторая секция, которую я решаюсь послушать, называется «Тёмная материя как отражение коллективного бессознательного». Доклад читает дама лет пятидесяти пяти с мягким голосом и зелёным шарфом. На слайдах плывут туманности, фракталы и вдруг Юнг в круглых очках.

— Мы видим во Вселенной то, что не готовы увидеть в себе, — говорит она. — Тёмная материя — это не частицы. Это проекция нашего непрожитого. Если мы не примем свою тень, телескопы будут находить всё новые невидимые массы.

Зал растроган. Кто-то вытирает глаза. Рядом сидит человек в тёмных очках, хотя в зале не очень светло, и он размеренно кивает.

— А как же гравитационное линзирование? — спрашивает вдруг с задних рядов молодой голос.

Я оборачиваюсь. У стены сидит девушка в мятой серой толстовке с капюшоном, одной рукой подпирает голову, другой держит банку энергетика. Волосы собраны в хвост на скорую руку, под глазами синяки такого размера, что в них можно хранить документы.

Докладчица улыбается так, как улыбаются людям, которых жалеют.

— Линзирование — это тоже метафора, милая. Свет огибает то, что мы не хотим замечать.

— А, — говорит девушка. — Ну да. Спасибо.

Она отпивает из банки и смотрит в потолок. Мне нравится, как она смотрит в потолок.

После обеда зал редеет. Обедом называется то, что подают в соседнем помещении: тарталетки, канапе на шпажках и странный салат, в котором икра используется как приправа. Выясняется, что когда научный мир наелся, он идёт домой. К половине третьего в аудитории сидят человек двенадцать: трое спящих, двое с ноутбуками, на которых открыты какие-то другие дела, уборщица, заглянувшая протереть подоконник, и ряд людей, пришедших за тем, чтобы просто посидеть до конца и получить сертификат.

За длинным столом президиума расположились председатель и двое помощников. Председатель — высокий, массивный, с серебряной бородой, которой могли бы гордиться лучшие бороды девятнадцатого века. На табличке перед ним значится: «Громов А. В., председатель оргкомитета, д. ф.-м. н., академик Общества Фундаментальных Абстракций». Второе звание звучит так, будто его придумали сегодня утром. Но говорит он красиво, бархатом, с перекатами.

— Продолжаем нашу работу, — произносит Громов. — Заключительный доклад сегодняшнего дня. Сатейников Сергей… э-э… Сатейников. Независимый исследователь. «Облака в небе, которых нет». Вам слово. Регламент сокращён в связи с кофе-брейком, так что постарайтесь уложиться.

— В сколько? — спрашиваю я.

— В сколько получится.

Выхожу к трибуне. Ноутбук подключён к проектору, на экране мигает мой первый слайд. Название. Под ним строчка, которую я набрал с утра: «Независимый исследователь». Зал смотрит на меня так, как смотрят на последний вагон электрички: приедет, никуда не денется.

— Добрый день, — говорю я. — Начну с признания. У моей теории пока нет названия. Оно было, но утонуло в кофе.

Кто-то хмыкает. Это можно считать успехом.

— Идея простая. Тёмная материя составляет примерно восемьдесят пять процентов всей материи Вселенной, но мы не можем её поймать. Мы строим детекторы под землёй, в шахтах, в бывших рудниках. Килограммы ксенона, километры породы сверху, чтобы отсечь космические лучи. Двадцать лет тишины. Одна из причин, по-моему, в том, что мы ищем в неправильном месте.

Переключаю слайд. На экране моя кастрюля. Я нарисовал её в графическом редакторе, получилось аккуратнее, чем в блокноте, но суть та же: дно, бульон, пельмени.

— Предположим, что тёмная материя не размазана ровно, а лежит облаками. Предположим, что она слабо взаимодействует с обычным веществом, и это взаимодействие становится заметным только там, где одновременно очень большая масса и очень большое давление. Тогда лучший детектор из доступных нам — не бак с ксеноном. Это планета. Ядро планеты. У нас под ногами работает установка, которая…

— Простите, — раздаётся голос с президиума. — Это что на слайде?

— Кастрюля, — отвечаю я.

— Кастрюля.

— Модель. Дно — это ядро, суп — мантия, а пельмени…

— Пельмени, — повторяет Громов.

Он произносит это слово медленно, смакуя, как дегустатор. Двое помощников переглядываются. Из зала доносится первый смешок. Не злой, а скорее радостный, как у людей, которых после тарталеток наконец развлекают.

— Это иллюстрация, — говорю я. — Дальше…

— Нет, коллега, давайте остановимся на кастрюле, — Громов поднимается. Он высокий, он очень высокий, и когда он встаёт, от этого в зале как будто меняется атмосферное давление. — Я правильно понимаю, что вы предлагаете заменить подземные лаборатории, на которых работают тысячи учёных из двадцати стран, пельменями?