Андрей Ермоленко – Марулл. Purgatorium (страница 3)

– Да как бы вас не звали, вы что, читаете мысли?

– Да, разумеется, – не смутился собеседник Марулла.

– Ничего разумеющегося я в этом не вижу! – вскипел Марулл, – злоупотреблять моим неведением в некоторых аспектах здешнего существования…

– Ну, не возбуждайтесь так, друг мой, прошу вас, – Лион вновь поднял пухлые руки, как бы защищаясь от сенатора, – поверьте мне, я вовсе не хотел вас огорчить, а просто ускорил процесс коммуникации.

– Вы просто поступили бестактно! – сенатор, однако, как ни странно, успокоился.

– Кроме того, вы не только можете делать то же самое, но и…

– Никогда себе такого не позволю, – высокомерно прервал Лиона Марулл, поправляя галстук привычным жестом.

Ну, сдаюсь, сдаюсь, простите, Марулл, – Лион состроил жалостливую гримаску и протянул сенатору извлечённую из воздуха сигару, – раскурим трубку мира в знак примирения. И пусть она будет свидетельством между нами до тех пор, – пафосно проговорил Лион, мгновенно изменив тон, – пока вы сами, сенатор Марулл, не прочитаете чьих-нибудь мыслей и не простите старого бестактного философа.

– Как я уже сказал, никогда себе такого не позволю, – проговорил сенатор вновь остывая. Наступила короткая заминка. Сенатор всё еще сердился и, несмотря на то, что изнутри его распирало любопытство, решил, что прерывать паузу первому будет ниже его достоинства. Поэтому он сделал вид, что тщательно перемешивает ложечкой уже довольно прохладный кофе.

Ваш кофе остыл, дружище, – похоже у Лиона не было проблем с чувством собственного достоинства. «Дружище!» – что за фамильярность, – фыркнул сенатор, однако на этот раз про себя.

Что ж, хочу новый, – с вызовом сказал он. – Немедленно на этот столик!

Марулл даже не понял, в какой момент появился кофе – когда он закончил фразу или ещё в процессе… Но кофе действительно возник прямо перед ним. Сенатор не смог скрыть изумления и на этот раз. – Невероятно, – выдохнул он. Впрочем, устыдившись своего невольного возгласа, он вновь сделал безразличное лицо и добавил:  – Впрочем, чего еще ожидать от этого дикого места…

Лион, улыбаясь, смотрел на Марулла, прихлёбывая из своей чашки.

Сенатор, давайте дружить, – неожиданно предложил он. – Вы правда очень приятный собеседник. Солидный мужчина, и, вместе с тем ребёнок в вас еще не умер окончательно. Простите, что говорю так прямо, но, вы знаете… С друзьями здесь туговато.

Сенатор уже собирался было в очередной раз оскорбиться по поводу «ребёнка», но в тоне Лиона было что-то, какая-то подкупающая искренность, печаль… Сенатор сам не понимал что, однако это что-то остановило резкий отпор, который он собирался дать. Вместо этого он почувствовал себя немного неловко. Слегка откашлявшись, он нерешительно начал:

– Видите ли, Лион, я не привык играть словом дружба…

– Я понимаю, – прервал Марулла Лион, вновь широко улыбаясь. – Мне просто доставило большое удовольствие общение с вами и я хотел бы его продолжить. Так что если не возражаете…

Ну, в общем, не возражаю, – пробормотал сенатор. – Времени у меня тут, похоже, хоть отбавляй.

Времени, дорогой мой друг, тут нет вовсе, – усмехнулся Лион, – так что у нас и впрямь, простите за парадокс, его очень много. Что ж, думаю, вам нужно побыть одному какое-то – опять простите за парадокс –  время… А потом я жду вас к себе в гости.

Лион протянул сенатору через стол широкую ладонь и, вновь тепло улыбнувшись, неторопливо вышел из бара.

Сенатор незаметно проводил Лиона взглядом, затем медленно откинулся на спинку кресла – именно такого как нужно – и протяжно выдохнул. Похоже, что спешить ему было некуда, да и вообще куда-либо идти не было никакой нужды. Никаких встреч, никаких бумаг – Марулл почувствовал нарастающий дискомфорт. Раздражённо фыркнув, он вытащил из воздуха зажжённую сигарету и глубоко затянулся.

ГЛАВА 2. ГРАФ Д´ЭГЛИЗ

Будильник негромко пищал на ночном столике, сенатор медленно потягивался и, по многолетней привычке, не вставая, прикидывал, чем будет заполнен сегодняшний день. Конечно, в будильнике совершенно не было нужды. Так же как, впрочем, и в самой спальне, да, сказать по правде, и спать сенатору было совершенно необязательно. Но Марулл всё-таки решил придерживаться своих прижизненных обычаев, скрупулёзно   вёл   счёт  дням и часам, и старался существовать так, как привык в течение последних лет.

Леон посмеивался над сенатором, и, во время их вечерних бесед, уверял, что вскоре тот сам откажется от этих неудобств и оценит свободу от всяких временных рамок и оков несовершенства человеческого тела, вроде потребности в сне. Сам Лион однако не чурался привычных земных радостей и с удовольствием предавался различным гастрономическим изыскам каждый раз, когда они с Маруллом встречались.

Однако Марулл сознательно следил за временем, дисциплинированно ложился в постель не позже одиннадцати вечера и вставал в семь утра. Поэтому он точно знал, что находится… ммм… скажем – ЗДЕСЬ – ровно две недели! Сегодня пятница, две недели со дня смерти. – Н-да, ну и бред, – раздражённо подумал сенатор, заводя часы на левом запястье. Он ещё раз потянулся, затем резко сел на кровати и, воткнув ноги в пушистые зелёные тапки, отправился на кухню варить кофе в джезве.

Марулл стоял у плиты, помешивая кофе специальной медной  ложечкой, когда раздался звонок телефона из соседней комнаты. Ну да, Лион, конечно, – у них на сегодня как обычно запланировано чаепитие, плавно переходящее в ужин. Сенатор с досадой подумал, что опять воспользовался “этими дурацкими способностями”, чтобы определить звонящего и, чертыхнувшись, выключил плиту, убрал джезву на деревянную подставочку и отправился к телефону.

– Ну что, друг мой, – раздался в трубке как всегда добродушный голос Лиона, – ещё не отказались от ваших привычек варить себе кофе по утрам и разговаривать по этому раритетному ящику господина Бэлла?

– Ну, во-первых, – моментально вскипая заговорил сенатор, – я неоднократно просил вас, Леон, не подглядывать в мой дом! А во вторых, если вам небезразличны наши отношения, имейте снисхождение к моим привычкам, а также сознательным решениям, которые я, будучи хоть…

– Ах, полноте, полноте сенатор, – как всегда, обезоруживающе добродушно прервал Марулла Лион. – Уговор есть уговор, – я никуда не подглядываю, просто я тоже установил себе часы, идущие синхронно с вашими, и знаю, что в это время вы, будучи человеком привычки, всегда варите себе кофе. По моим расчётам вы как раз должны были его сварить и сидеть с чашечкой в саду, – вот я и позвонил. Так что, без обид, друг мой. Кроме того вы в любой момент можете и сами сделать так, чтобы я не мог, как вы выразились, “подглядывать в ваш дом”, так как наше всемогущество – как мы уже выяснили – заканчивается, когда речь заходит о воле другого человека.

– Да, хххммхррр – сенатор моментально остыл и неопределённо хмыкнул в трубку. – Чем обязан звонку, Лион?

– Да вот, хочу спросить, могу ли я сегодня прийти с другом? Весьма интересная и колоритная личность, уверяю вас!

– Что за личность? – подозрительно спросил Марулл и, зажав трубку ухом, бросил тоскливый взгляд сквозь открытую кухонную дверь на остывающую джезву, – Эээ, Лион, вы не возражаете, если я перезвоню через пять минут? – Вы всё-таки ошиблись в ваших подсчётах и кофе я ещё не доварил.

– Да бросьте, Марулл, – в голосе Лиона вдруг прорезалась так раздражающая сенатора снисходительность – возьмите телефон с собой на кухню, а ещё лучше, перенеситесь прямо в сад с горячей чашкой. Мне бы так не хотелось прерывать нашу беседу – это то немногое, что имеет смысл в этом месте. Как говорил Уистен Хью Оден: “Если два человека встречаются и беседуют, то цель этой беседы – не обменяться информацией или вызвать эмоции, а скрыть за словами ту пустоту, то молчание и одиночество, в которых человек существует.” Как точно, а? Только тут начинаешь осознавать, как он был прав!

– Ну, с этим можно поспорить, – ворчливо возразил сенатор.

– Давайте, давайте поспорим, – оживился в трубке Лион.

– Поспорим после того, как я сварю себе кофе. Сам! – отрезал сенатор. – А потом вам перезвоню. Всего хорошего!

Сенатор положил трубку и, почувствовав себя победителем, отправился на кухню. Кофе, конечно, уже наполовину остыл. Сенатор вздохнул и воровато оглянувшись, на секунду зажмурился и, подхватив моментально задымившуюся джезву и свою любимую чашку, отправился в сад.

Сад, разумеется, был именно таким, о котором сенатор мечтал последние лет двадцать своей жизни. А если точнее – точной копией его собственного сада в особняке близ Лондона, выполненный, однако, с безупречностью, которой он не мог добиться от своих садовников. Идеально ровная живая изгородь, прямые как стрелы дорожки, засыпанные белым песком и выложенные желтоватыми, абсолютно одинаковыми камнями по сторонам. Цветы росли именно там где им положено, в том количестве, которое соответствовало настроению сенатора на данный момент. Сегодня начали распускаться гладиолусы. Марулл подошёл к ним и задумчиво любовался их стройными стеблями, из которых пробивались алые, розовые и оранжевые лепестки. Сенатор любил цветы, однако никогда не позволял себе долго смотреть на них. Он считал это несолидным . Однако тут… Что теперь? Сенатор даже позволил себе улыбнутся и ещё какое-то время разглядывал гладиолусы, прихлёбывая неостывающий кофе из большой голубой чашки.