Андрей Ефанов – Кофе, джаз и белый лист: избранное (страница 2)
Он говорил это не столько кошке, сколько самому себе, чтобы придать сил. Чтобы поверить в то, что спасение возможно не только для него одного.
— Слышишь? — он кивнул головой в сторону стены, откуда доносились глухие удары и далёкие голоса спасателей. — Они уже близко. Они нас вытащат. Всех нас.
Кошка моргнула. Звук его голоса, кажется, действовал на неё успокаивающе.
И тут произошло невероятное.
Она успокоилась так же внезапно, как и напала. Шипение оборвалось на полутоне. Она поднялась на дрожащие лапы и сделала шаг к нему навстречу своей странной кошачьей походкой враскачку.
Она взяла одного котёнка зубами за шкирку — очень бережно для зверя в таком состоянии — и перенесла его прямо на грудь Джеймса.
Он почувствовал тепло маленького тельца сквозь мокрую от пота и пыли рубашку. Это было первое живое тепло за... вечность.
Кошка вернулась за вторым котёнком и положила его рядом с братом-близнецом.
А затем легла сама вокруг них кольцом живого меха и тепла.
Джеймс лежал неподвижно, боясь спугнуть это хрупкое перемирие между видами под руинами цивилизации.
— Вот так... — тихо сказал он кошке, которая теперь лежала в нескольких сантиметрах от его лица, охраняя свой выводок на его груди. — Теперь мы вместе будем ждать. Теперь всё будет хорошо.
Её дыхание было горячим и частым у его щеки. Он видел, как медленно вздымаются её бока и бока котят в унисон с его собственным дыханием. Они стали одним целым посреди холодного камня. И в этот момент Джеймс Корбетт понял: он сделал всё правильно!
Сверху что-то капало.
Этот звук стал метрономом их новой жизни. Капля падала раз в несколько минут с глухим стуком о камень или звонким плюх о ладонь Джеймса.
Он поднял голову к источнику звука над головой и увидел тонкую струйку воды, сочащуюся из повреждённой трубы где-то высоко в обломках перекрытия (или это ему казалось высоко?). Вода была мутной, с привкусом ржавчины и химикатов бетона (гидроксид кальция? он помнил этот вкус по лабораторным опытам), но это была вода.
Он сложил ладони лодочкой под струйкой и поймал немного жидкости — столовую ложку мутной влаги с радужной плёнкой бензина сверху (откуда здесь бензин?!).
Половину он выпил сам — жадно запрокинув голову назад так сильно, что хрустнули шейные позвонки. Прохладная жидкость обожгла горло и потекла внутрь живительным огнём.
Вторую половину он протянул кошке. (Порт? Да... Он уже решил назвать её Порт).
Он плеснул воду в ладонь и поднёс к её морде очень осторожно, боясь пролить.
Она недоверчиво обнюхала его руку (запах крови смешался с запахом воды) и начала лакать шершавым языком (как наждачная бумага), касаясь кожи Джеймса самым кончиком (это прикосновение было нежным).
Так начался их совместный плен длиной в 67 часов.
Время перестало существовать как физическая величина (секунды/метры). Оно стало потоком сознания Джеймса Корбетта, врача из Бостона (Бостон... там дождь... там дочь...).
Джеймс говорил с кошкой. Он уже не различал границы между звуком и мыслью во тьме их общего склепа.
— Знаешь... у меня дома... дочь... Ей четыре года... У неё есть плюшевая кошка... Она зовёт её доктор Уискерс... Смешно, да?
— Я назову тебя Порт... В честь города... А котят... Гош и Дройт... По-французски... Левые и правые...
Он гладил котят по мягкой шерстке между ушами кончиками пальцев — единственное движение, которое он мог себе позволить без риска потревожить завал или напугать кошку-мать.
Кошка слушала его голос или просто дремала рядом с котятами на его груди? Он не знал. Но она больше не шипела на него.
Иногда сверху сыпалась пыль от далёких толчков или работы спасателей где-то в другом крыле здания (он слышал голоса вдалеке). Тогда кошка настораживалась и крепче прижимала котят к нему своим телом.
— Ты научила меня... Что выбор не всегда очевиден... И мы будем жить...
Свет был слева. Он видел этот луч всё время боковым зрением — манящий обманчивый выход туда, где никого нет кроме пустоты и смерти от обезвоживания через пару дней без воды из трубы.
Жизнь была справа. Здесь было тепло маленьких телец и тихое мурлыканье кошки-матери в такт его дыханию.
На третий день голоса стали громче:
— Есть кто живой?
Джеймс закричал в ответ:
— Я здесь! Я врач! Я жив!
Спасатели начали работать над трещиной слева — той самой трещиной к свету.
Когда дыра стала достаточно большой для руки человека:
— Эй! Мы вас слышим! Потерпите ещё немного!
Джеймс не ответил сразу. Он аккуратно взял кошку вместе с обоими котятами в свои израненные руки и осторожно протолкнул их наружу — туда, где были люди и солнце.
Их забрали чьи-то руки в перчатках спасателей.
И только после этого Джеймс позволил им вытащить себя из каменного плена на свет.
В Бостоне он усыновил всех троих: Порт (мать), Гош (котёнок) и Дройт (котёнок).
На его рабочем столе и сейчас стоит кусок бетона с острыми краями — осколок той самой плиты из клиники Карфур в Порт-о-Пренсе.
Когда коллеги спрашивают его: «Зачем ты хранишь этот камень?», Джеймс смотрит на него долго-долго и отвечает тихо:
«Это напоминание о выборе... Видите ли... Свет был слева от меня в той щели под завалом... Самый очевидный путь к спасению... Но жизнь оказалась справа».
Кофе, джаз и белый лист
"...не волнуйся напрасно.
я, как ни странно, жив.у меня есть
веранда, книги и чай с душицей.
остывающий берег, полночь, маяк,
прилив. я курю очень редко. со
мной ничего не случится. я читаю
Тургенева, Цвейга, рассказы По, ем
пирожные с самым воздушным кремом.
затеваю от скуки какой-нибудь
глупый спор. сам с собою, конечно.
но это же не проблема? я гуляю с
собакой, смотрю на барашки волн.
здесь рыбацкие сети пахнут песком
и тиной. есть бутылка креплёного.
к чёрту сегодня сон. я напьюсь и
отмечу печальную годовщину. ничего
не случится. просто вернусь назад.
в сумасшедшее время кафешек и
поцелуев, аритмии, концертов,