Андрей Ефанов – Кофе, джаз и белый лист: избранное (страница 1)

Кофе, джаз и белый лист: избранное

Притча

В одном из индийских городов, где пыль дорог смешивалась с запахом сандала и жаром полуденного солнца, жил мудрец.

Для него шахматы были не просто игрой — это был его способ быть самим собой. Он не переставлял фигуры, а проживал их, вдыхая в чёрно-белый мир доски тот смысл, которого не находил в хаосе бытия. Каждая партия была его маленьким бунтом, попыткой утвердить порядок на расчерченном поле жизни.

Однажды к нему пришла Смерть. Она не была страшной — лишь тенью на стене, холодным напоминанием о том, что время вышло. Но мудрец не дрогнул. Он увидел в пустоте не конец, а нового, самого достойного соперника.

— Сыграем? — предложил он.

Это был не вопрос, а выбор: как прожить последнее мгновение. Смерть согласилась.

И началась игра. Не за жизнь и не против смерти — это было бы слишком просто. Это была битва за смысл, за право быть собой перед лицом небытия.

Сутки они провели в молчании, нарушаемом лишь стуком дерева о дерево. Смерть играла по правилам необходимости, но мудрец — по законам свободы. Он не просчитывал ходы, а создавал их, вырываясь из предначертанной колеи. И он победил.

— Ты победил меня, — прошелестела Смерть. — Проси награду: годы жизни, богатство, славу.

Мудрец усмехнулся. Он знал цену этим иллюзиям.

— Я хочу ещё одну партию.

Смерть изумилась:

— Но почему? Ты мог бы продлить своё существование в этом мире. Что даст тебе ещё одна игра?

И тогда мудрец произнёс то, что было сутью его жизни:

— Важно не то, сколько ты живёшь, а то, как ты живёшь. Шахматы — это метафора бытия. Не в количестве партий счастье, а в том, чему они тебя научили. За всю жизнь я не встречал соперника достойнее тебя. Что может научить любить жизнь лучше, чем сама Смерть?

Смерть склонила голову. Она знала: человек свободен выбирать, как прожить каждый свой день. Не в числе вдохов счастье, а в том, чтобы каждый был наполнен радостью. И она согласилась на ещё одну партию. Потому что понимала: человек живёт лишь до тех пор, пока делает свой следующий ход.

Женщина и Бог

Однажды женщине приснился удивительный сон. Она оказалась в небольшом, но очень уютном магазинчике. За прилавком стоял Господь.

— Господи! Это Ты? — воскликнула она с трепетом.

— Да, это Я, — ответил Он с мягкой улыбкой.

Женщина огляделась. На полках не было привычных товаров, но в воздухе витало ощущение чуда.

— А что у Тебя можно купить? — с любопытством спросила она.

— У меня можно купить всё, — прозвучал спокойный ответ.

В голове женщины пронеслись все её заветные желания.

— В таком случае дай мне, пожалуйста, здоровья, счастья, любви, успеха и много денег.

Бог доброжелательно кивнул, улыбнулся и скрылся в подсобке. Женщина с нетерпением ждала, представляя, как из-за двери появится что-то большое и ценное.

Он вернулся с маленьким бумажным пакетиком.

— И это всё?! — воскликнула она, не скрывая разочарования. — Я просила так много!

— Да, это всё, — ответил Бог. — Разве ты не знала, что в моём магазине продаются только семена?

В пакете лежали крошечные, почти невесомые семена.

— Но как же так?.. — растерялась она.

— Ты получила всё, о чём просила. Я даю возможности. А воспользуешься ли ты ими — твоя забота.

Женщина проснулась. В комнате было темно и тихо. Сердце всё ещё билось от волнения. Она опустила взгляд на свои ладони и замерла: в них лежал тот самый бумажный пакетик.

Она осторожно приоткрыла его. Внутри, на тонкой бумаге, лежали крошечные семена, переливающиеся, словно звёздная пыль. Она не знала, что с ними делать. Но почему-то была уверена: вырастить их потребует больших усилий.

Она выглянула в окно. На улице шёл дождь, смывая границы между сном и явью. Женщина улыбнулась и спрятала пакетик в ящик стола.

С тех пор прошло много лет. Она так и не решилась его открыть. Но иногда по ночам ей кажется, что из-под крышки доносится едва уловимый шёпот — будто кто-то ждёт своего часа.

И никто не знает, что стало с теми семенами. И что бы выросло, если бы она их посадила.

Выбор

Рассказ

Основано на реальных событиях.

Сначала был только звук. Глухой, протяжный гул, будто сама земля издала стон. А следом — удар. Такой силы, что время, казалось, остановилось, а потом рассыпалось на тысячи осколков.

Джеймс Корбетт открыл глаза и не сразу понял, где находится. Вокруг — темнота, плотная, пыльная, пахнущая сырой штукатуркой и ржавой арматурой. Она забивалась в нос, липла к ресницам. Он попытался вдохнуть — и закашлялся. Воздух был тяжёлым, с привкусом бетона и чего-то ещё... сладковатого, металлического. Кровь?

Тишина после удара была оглушительнее самого грохота. Он пошевелил пальцами ног. Они слушались. Это было первое чудо. Второе — он мог дышать. Третье — он был в сознании.

Я жив.

Мысль была чужой, медленной, как капля смолы.

Он попытался пошевелиться. Ноги... они были на месте, но их придавило чем-то огромным. Плита. Бетонная плита. Она не раздавила их, но и не давала встать. Он был в каменной коробке, где можно было только лежать и думать о том, как мало места осталось для жизни.

Слева... Он повернул голову на дюйм, и шею пронзила острая боль. Слева была трещина. Узкая, кривая щель в завале. И через неё... Свет. Это было не просто пятно яркости. Тонкий, ослепительно-белый луч пронзал пыльный мрак, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Они кружились в нём, как золотые искры.

Вот он. Выход.

Справа была только тьма. Абсолютная, вязкая. И звук.

Сначала он подумал, что это эхо его собственного дыхания или скрип повреждённых конструкций. Но звук повторился — тонкий, пронзительный плач. Он шёл из глубины завала.

Котёнок?

Мысль была абсурдной. Здесь? Под тоннами бетона? Но звук не прекращался. Он был слабым, но настойчивым.

Джеймс замер. Логика кричала ему: «Копай к свету! К воздуху! Ты врач, ты должен спасти себя!» Но что-то другое заставило его повернуться направо. Свет был слева. Но справа была жизнь. Он начал копать. Не к свету — от него.

Это было медленное, мучительное действо. Руки были его единственным инструментом. Он скрёб бетонную крошку, оттаскивал мелкие камни, разгребал пыль, которая тут же забивала нос и рот. Кожа на пальцах быстро стёрлась до крови. Ногти ломались. Но он не останавливался. Плач котёнка стал для него компасом.

Три часа. Ему казалось, что прошла вечность. Руки онемели от усталости и холода бетона.

Наконец пальцы нащупали пустоту. Не щель, а именно полость — небольшое пространство за завалом. Он расширил проход и увидел их.

В полумраке сидела серая кошка — худая настолько, что рёбра проступали сквозь шерсть, с рассечённой мордой. А рядом — два крошечных комочка меха.

Кошка увидела его одновременно с тем, как он увидел её.

Она зашипела. Звук был низким, утробным и полным такой первобытной ярости, что Джеймс замер на месте с поднятой рукой.

Он медленно опустил руку ладонью вверх на уровень её морды.

— Тише... — выдохнул он хрипло. Голос был чужим — скрипучим от пыли и обезвоживания. — Я не трону их. Я не трону тебя.

Кошка замерла на мгновение и принюхалась к его крови на пальцах. Её усы дрогнули. Она долго смотрела на него своими огромными жёлтыми глазами, в которых плескались страх и усталость.

Джеймс смотрел ей прямо в глаза (или ему так казалось во тьме). В этих омутах был не только страх, но и отчаянная надежда. Он вдруг понял: она здесь так же долго, как и он, или даже дольше. Она защищала котят в этом каменном мешке, пока не кончились силы.

— Я врач, — прошептал он, и это слово прозвучало странно и неуместно здесь, под руинами. — Я спасу вас.