Андрей Дюкарев – Голгофа атамана (страница 4)
Хлопнув себя по коленям, Григорий Потапович Науменко, одной рукой опираясь о плечи сына, а другой на крепкий резной костыль поднялся с приютившего их у дороги дерева. Старый казак с нежностью и тихой грустью смотрел на своего взрослого сына, по лицу которого пробегали отголоски того смятения и переживания чувств, которые кипели в его душе.
– Ты, Слава, лишний груз на душу не бери. Твоей вины в том, что с нами случилось, нет и быть не может. Тебе и без этих терзаний есть о чем подумать, вспомнить, осознать. Ноша твоя незримая тяжела. Но груз ли это грехов или ошибок? Или непременное и обусловленное условие твоего жизненного бытия? Кто знает… Не нам, и не тебе судить о том. Это место, как ты сказал загадочное, помогает по-новому взглянуть и на себя и на свою жизнь прошлую, уже ушедшую, холодно бесчувственную, потому как это уже лишь эхо былого. Иди сын, и слушай шепот своей души. Сомневайся в своей непогрешимости или утвердись в верности содеянного когда-то. Ты должен постичь себя, для этого тебе и дана эта дорога.
Старик привлек к себе растерянного сына в безупречной форме полковника Генерального штаба когда-то и где-то существующей Российской империи, а затем, отстранившись, слегка подтолкнул его к уходящей вдаль дороге.
Сделав несколько неуверенных шагов, полковник Науменко обернулся. У обочины дороги стоял его старый отец, видевший «золотой век» казачества на рубеже XIX– XX веков, и то, как он вдребезги разобьётся всего лишь два десятилетия спустя вместе с Российской империей. Тяжело оперевшись на свой посох, удерживая на плечах груз пережитого, стоял его батюшка, почетный блюститель Петровского станичного училища, собравший обширную библиотеку в своем доме, и не отказывавший никому из станичников в их интересе к живому слову. А дни свои закончил гонимый и поносимый бранными словами, но гордым кремневым останцем старого мира. Отец смотрел на него с любовью и печалью, зная о тернистости предстоящего пути, и невозможности облегчить гнетущую душу сына тяжесть. Здесь каждый сам несет свою ношу на своей дороге.
***
– Отец, папа, надо же, это сколько я не произносил это слово – папа? – бормотал Вячеслав Науменко, механически отмеряя бесконечность дороги. Да почитай, как в Воронеж определили меня в кадетский корпус, так и кончилось детство мое с его нежностями, а соответственно и родители стали отстраненно далеки. Отец… вот и с тобой свиделись. Как же мне тебя не хватало, как я мучился всю жизнь, что не смог вывезти Вас, родных моих, в Европу, не уберег от злой судьбины.
Встреча с отцом ошеломила всегда спокойного полковника Науменко. В его душе смешалась нечаянная радость от встречи с родным человеком, горечь от его потери, случившейся когда-то давно, и с годами притупившейся, и неизбывное чувство сыновней вины, что не сумел предотвратить неизбежное.
– Рассказывали мне казаки, земляки наши петровские, кто сумел бежать от советов в двадцатые годы, о притеснениях Ваших. О том, что не в мочь уже Вам было, батюшка, на белом свете терпеть лихоимство новой власти, и о том, что сгинула матушка в чужом краю, как собака, выгнанная на старости лет. Как Иллиодорку, из ссылки вернувшегося, до греха самоубийства довели, как сестрицы бежали подальше из мест родных, чтоб детей спасти от внимания комиссарского. Всю семью порушили-исковеркали. Как мне жить с этим было? Зубами скрипеть только в бессильной ярости, да счет копить к отродью бесовскому. Только уже тогда понятно было – искать надо союзников. Да такую силу непомерную, которая могла бы переломить хребет большевицкий. А мы со своей идеей Белой уже негожи были на подвиги такие. Разбрелись казачки по Европе, балаганными скачками развлекая хозяев. Не стало в изгнании неудержимых казачьих сотен да полков, когда то силы грозной победоносной. Тоска неизбывная осталась в душах казачьих по околицам станичным, страх за родные души оставленные, да злость черная разъедающая. А силы и мощи казачьей не было уже…
– Вы вот, батюшка, войсковой старшина казачий, басурман бивший не единожды, не спросили меня о главном. Только глаза Ваши мудрые, все ответа искали, в душу заглядывая. А ведь знали Вы, отец, да понять не могли, как же мы могли с немцами сговориться, да под знамя их стать. Как могли казаки, защитники земли русской, уподобиться князю Олегу летописному? Как могли казаки, еще вчера добывая славу и кресты георгиевские в схватках с наследниками тевтонскими, позабыв об этом в ряды их встать? Не спросили, батюшка, хоть вопрос этот в глазах Ваших читался…
– Да и что тут скажешь… Оправдания-причины они завсегда найдутся. Только истины в них все одно не будет. Нет истины там, где грех! А по-другому и быть не может. Согрешили мы… и я, Войсковой атаман войска нашего Кубанского, и Андрюшка Шкуро, и другие братья-казаки, для кого обида да ненависть лютая превыше всех добродетелей стали… Как нельзя женщину любимую обманом вернуть, так и Родину не вернуть назад штыком вражеским. Эх, только поздно мы прозрели, ой как поздно.
Так, не замечая трудностей ложащейся под ноги дороги, Вячеслав Григорьевич Науменко беседовал с отцом, как если бы он незримо шагал вместе с ним. Только с отцом ли вел диалог казачий атаман или сам с собой?
***
А между тем дорога всё так же вилась легким изгибом, уходя вдаль. Сделав очередной плавный поворот, она открыла взору удивительную, и даже в какой-то степени сюрреалистическую картину. Придорожные кустарники и невысокие деревья, слегка отступив, образовывали уютную лужайку, поросшую невысокой густой травой с вкраплениями неброских цветов удивительным образом напоминая живой ковер. На лужайке стояли исполненные в стиле ротангового плетения столик и два стула, один из которых занимал задумавшийся мужчина. Был он крепкого сложения в темном, хорошего качества сукна костюме. Взгляд его хоть и выражал глубокую погруженность в работу мысли, но был уверен и спокоен. На столе лежали книги с закладками, а одну из них он держал раскрытой, отвлекшись на размышления.
(Иллюстрация 03_Щербина)
Увидев эту картину, полковник Науменко остановился на несколько мгновений, пытаясь соотнести сюррелистичность представшего его взору с реальностью, которую он знал и помнил. А затем решительным шагом направился к мужчине, очевидно ожидавшего именно его.
– Здравствуй, Федор Андреевич! Сказал бы, что рад видеть, если бы не место, где мы находимся! Но удивлен уж точно! Тем, что именно ты встретился мне на этой дороге!
Сказал ровным голосом Вячеслав Григорьевич Науменко подходя к поднявшемуся Федору Андреевиче Щербине и протягивая ему руку. Да, у уходящей вдаль дороги, Войскового атамана Кубанского казачьего войска Вячеслава Григорьевича Науменко ожидал кубанский казачий политик и общественный деятель, историк, народник, основоположник российской бюджетной статистики, член-корреспондент Императорской Академии наук, действительный член Научного общества имени Тараса Шевченко, член Кубанской Рады, глава Верховного суда Кубанской народной республики, поэт и писатель Федор Андреевич Щербина.
– Здравствуйте, господин атаман! Хотя здесь Вы еще полковник, как я посмотрю. А что до Вашего удивления, так в этом ничего странного нет. Там! Там, нас много связывало, хоть мы и не всегда стояли на одних позициях. Ну, я тоже рад Вас видеть, насколько это применимо к ситуации и месту! Присаживайтесь, отдохнете да побеседуем.
Полковник Науменко присел в предложенное кресло, с удовольствием откинувшись на спинку и с интересом посмотрел на лежавшие на столе книги.
– Вы как всегда, Федор Андреевич, погружены в интеллектуальную работу и окружены книгами. Даже здесь?
– А чему Вы удивляетесь, Вячеслав Григорьевич? Господь каждому определил его предназначение и служение. Наша изначально заложенная Господом суть неизменна. Моя
Федор Андреевич Щербина спокойно посмотрел на Науменко, а затем продолжил.
– Ваше Божье предназначение было сложнее. Это был путь воина и хранителя. Да и книгами Вы были окружены не меньше моего, по крайней мере
Науменко со сложным выражением удивления и благодарности на лице посмотрел на мэтра кубанской, да и не только кубанской, науки и литературы.
– Благодарю Федор Андреевич, за столь высокую оценку моей книги. Я сделал то, что считал своим долгом атамана и просто казака.
– Добротная работа, основательная, на огромном массиве фактов и документов, Вячеслав Григорьевич! Я так понимаю непросто было собрать и обработать материал?
– Да, Федор Андреевич, понадобились многие годы на сбор сведений, по крупицам, по крохам информации складывалась картина нашей казачьей трагедии в Лиенце. К тому же сильно изменилась политическая и территориальная ситуация в Восточной Европе. Это в свою очередь привело ко второй волне рассеивания нашего казачества по миру. Но помогали все, кто мог, письмами, воспоминаниями, документами. Так что это во многом коллективный труд многих казаков и небезразличных людей к нашей судьбе. Я рад, что в результате усилий всех нас появилась эта книга. Эта книга для меня такой же значимый результат моей жизни, как и сохранение Войсковых регалий.