Андрей Дёмин – Рассказы 40. Край забытых дорог (страница 5)
Пётр застонал. Не допрыгнет! Да только какой же тут выбор?
По ту сторону зазора висело на небе, словно усмехаясь, чёрное солнце.
Пётр отошёл, насколько возможно, примеряясь к разбегу.
– Ну, с богом! – сказал он.
Перекрестился, в два прыжка разогнался и, вскочив на деревянный уступ, оттолкнулся и прыгнул.
Он успел заметить собственное злобно-ликующее лицо в отражении, а потом врезался в дымку, как в битое стекло, – остро, болезненно. Ощущая, как его кромсают, режут на части осколки зазора. Как разрывают изнутри подросшие черви.
Придя в себя в отражённой колокольне удивился – живой! Раздумывать было некогда, и он быстро пополз вперёд. Руки загребали пыль и древесную крошку.
Содрогаясь всем телом, Пётр приподнялся, глянул в сторону. И замер в ужасе.
Высушенный труп у стены раскорячился в жуткой позе. Пётр с трудом сглотнул, подошёл поближе. И прислонился к стене, чтоб не упасть. Он узнал его.
Миша.
Только сейчас Пётр заметил, что стены колокольни исписаны чёрно-красным.
Куда ни посмотри, повсюду одно и то же незнакомое слово.
На дрожащих ногах Пётр сполз по стене, закрыв лицо руками и покачиваясь. Ему не было жалко брата. Черви выгрызли все его чувства, оставив одно только – страх.
Снаружи протяжно завыло. Загрохотало, колокольню тряхнуло. Пётр вздрогнул всем телом, заозирался.
Ему плевать уже было на златники, потерявшиеся где-то позади, в междумирье. Хотелось лишь любой ценой выбраться. Пускай даже обратно к селянам, что пытались его только что сжечь. Лишь бы не видеть того, кто так протяжно воет и так тяжело и гулко шагает, подбираясь всё ближе к Петру.
Стремглав он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.
Пётр метнулся к зазору и почти до него достал… Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой… И, выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!
Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!
А позади ликующе зарокотал хохот.
Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.
–
И только тогда он обернулся.
Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз.
Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.
А затем пришла темнота.
Оставленные
Александра Хоменко
– Эй, нюйва! Я кое-что придумал для тебя! – Рябая Папашина рожа лоснилась от самодовольства. – Заканчивай с посудой и дуй быстро мыться.
Энни смахнула мокрой рукой липшие к лицу белые волосы и тяжело посмотрела на него. Всю ночь она украшала поляну лентами, развешивала линялые афиши «Зоопарк Папаши Ириндила», отмыла клетку жоули, который от жары в дороге опять потек (и самого жоули попробовала отмыть, но лишь перепачкалась в розоватой жиже), а потом еще приготовила кашу вместо Арха – тот вчера нажрался сливовой водки и уснул прямо в загоне для лошадей, успев, к счастью, перед этим их распрячь и накормить.
– Иди ты со своими идеями, – прошептала она зло.
– Побудешь сегодня человечкой, – продолжал Папаша как ни в чем не бывало.
– Человечкой? – Энни не поверила своим ушам. – Я? А как же Натан и Милка?
– Чернякам этого будет мало. Раз золотой девочки у нас больше нет, – Папаша помрачнел, – скажем, что ты оч-чень необычная человечка. Им понравится.
Как всегда при упоминании Аллианы, золотой девочки, Энни затрясло.
– Вот сам и будь человеком, раз тебе надо!
– Забываешься, нюйва. – Папаша все еще выглядел добродушно, но Энни опустила взгляд. – Платье оставлю в клетке у людей, переоденься. И помыться не забудь, а то выглядишь и воняешь хуже жоулиного дерьма.
Он ушел, а Энни уронила руки в чан с мыльной водой и так и сидела, разглядывая, как серые пузырьки липнут пленкой к коже. Еще немного, думала она, и придут сельчане, и ей надо будет выполнить Папашин приказ, иначе он лишит еды и заставит вычищать дерьмо. Надо домыть посуду, умыться и идти к Натану с Милкой. От этой мысли стало совсем тошно, и голова упала на грудь.
Крепкая волосатая рука мягко отодвинула ее в сторону, и рядом сел Джагга.
– Иди. Я доделаю.
Он до рассвета собирал клетки и тоже выглядел неважно, а еще был привычно по-гномьи хмур. Энни вцепилась в его плечо.
– Ты слышал, что этот старый эльфийский козел выдумал? Чтобы я изображала человечку! Сам убил Аллиану, а теперь изворачивается.
– Может, не убивал, – в который раз повторил Джагга. – Зачем ему это?
– Золото!
– Золотая девочка как экспонат приносила хороший доход.
– Где она тогда? И на что он купил защитное слово?
Джагга вздохнул и намылил тарелку. Этот разговор повторялся из раза в раз.
– Ты просто слишком добрый, Джагга, и не видишь в других зла. – Энни положила голову ему на плечо и зажмурилась. – Что бы я без тебя делала.
– Иди давай, – буркнул он, и ей почудилась в его словах улыбка. – Глядишь, еще грошей подзаработаешь. Черняки любят смотреть на людей. И постарайся вечером не уснуть – разговор есть.
Энни чмокнула его в гладкую щеку и побежала к реке. На спуске обернулась – Джагга тер кастрюлю, к которой она все утро боялась подступиться, и издалека его лицо казалось вытянутым и чуть более острым, чем положено гномам. Это от усталости, думала Энни, спускаясь, но только ли из-за возраста Джагга безбород? По легендам, гномы бородеют в младенчестве… Может, оттого она и чувствует с ним такое родство, что у него тоже есть тайна? Впрочем, совать нос в чужие дела Энни не собиралась. В конце концов даже сам Папаша – явно не чистый эльф, а гляньте-ка – с лицензией.
Она поскоблила себя куском мыла, несколько раз окунулась, сорвала с ноги пиявку и, натянув рубашку и портки, побежала к клеткам.
Раньше в центре поляны стояла клетка с золотой девочкой, а теперь – с людьми. Папаша знал, что делает: черневые эльфы, или черняки, отличались от остальных эльфов не только внешностью. Смуглые, кряжистые и страшные, они любили людей – белокожих, статных и тонких, в то время как весь остальной мир их ненавидел.
Натан и Милка казались свежими и прекрасными. Натан был в набедренной повязке, а Милка замоталась в голубую прозрачную ткань. В углу стоял сундук, полный костюмов разной степени откровенности – за день они переодевались несколько раз. Из всех выживших людей в этом мире нашли себе место только красивые – им единственным эльфы прощали их грязное происхождение. Остальные подыхали на каменоломнях или на черной работе в самых захудалых притонах. Потому стараться приходилось вдвойне.
Когда Энни подошла, Натан отжимался, а Милка сидела у крохотного зеркала в золоченной оправе, подарка зажиточного черняка из низин, и расчесывала длинные черные волосы. Папаша с грохотом запер дверь клетки за Энниной спиной – словно перекрыл прутьями весь свет и тепло.
Милка зажала нос и отвернулась. Натан легко вскочил на ноги.
– Ну здравствуй, человечка! – Последнее слово он выделил, и Энни показала язык.
Он подошел к сундуку, вытянул оттуда что-то белое и с силой швырнул в нее. Хоть ткань и была мягкая, а уголок царапнул по глазу, и это было неприятно. Натан сложил руки на груди и уставился на нюйву.
– Переодевайся скорее, а то не понравишься чернякам.
Энни повернулась к нему спиной, стянула рабочую одежду и под его пристальным взглядом влезла в белое платье, которое подчеркивало ее собственную белизну.
Хоть Папаша и кричал направо и налево, что в его зоопарке собраны последние представители вымерших народов, это было, конечно, брехней. И когда выяснилось, что Энни – действительно последняя из нюйв, он долго думал, как с таким сокровищем поступить. Нюйв не видели уже много веков. Обезумевший Бог уничтожил их первыми, и никто о них толком ничего не знал. Оказалось, выглядели они как уродливые люди – с белыми волосами, бровями и ресницами, ну и с чуть красноватыми глазами. И это разочаровывало. Папаша пытался сделать из нюйвы сенсацию. На громкую афишу собрались жители сразу трех селений высокогорья. Горные эльфы подходили к клетке, хмыкали и уходили смотреть на других обитателей зоопарка, и вправду куда более примечательных.
Чтобы отбить деньги, уплаченные за девчонку, Папаша пристроил ее в помощницы, и это было удачное решение, потому что Арх и Джагга справлялись скверно. А вдруг и правда черняки поверят, что тощая белесая кухарка – необычная человечка? Папаша умел извлекать выгоду из всего.