Андрей Дёмин – Рассказы 40. Край забытых дорог (страница 3)
–
– Господи милостивый… – начал было креститься дрожащей рукой Пётр, но тварь только засмеялась.
– Что ты такое, тварь?! – вскрикнул Пётр в отчаянии. – Что тебе нужно?!
Тварь затопала сверху, сползла обратно к окну. Улыбнулась всеми ртами, зашелестела осенней листвой.
Какой товар?!
Пётр зашарил безумным взглядом по полу.
Тетрадь! Тетрадь Мишина!
Он заметался по церкви в сомнениях. Отдать тетрадь твари – и навсегда лишиться возможности узнать, что стало с Мишей. А не отдать… так, может, лишиться и жизни?!
В остервенении он схватил тетрадь, показал Плетню и, метнувшись к двери, выбросил её наружу. Тварь зашипела и поползла с крыши вниз.
Перед Петром мелькнули белые длинные руки, жадно схватили тетрадь, устремились с нею вверх по стене. Затем что-то грохнулось оземь. Что-то тяжёлое, звонкое.
–
Пётр почувствовал, что на него наваливается усталость, давит к земле.
И когда Плетень утонул в темноте, в глазах Петра тоже окончательно потемнело.
Очнулся он днём, когда яркое, что желток, солнце через окно нагрело лицо. Встал, потряс головой, сгоняя с себя остатки ночного кошмара.
Неужто привиделось?
С опаской выглянул наружу.
Зашевелились волосы на затылке.
Прямо перед дверью лежал раскрытый мешочек со златниками. Часть их рассыпалась и извалялась в грязи. Пётр быстро собрал нежданно привалившее богатство, внёс внутрь. Медленно осел на пол. События ступень за ступенью выстроились в голове ровной лесенкой.
Так вот, получается, что у брата было за предприятие! Таскал с
Ну а мужичьё местное Мишу за то невзлюбило. Ведьм и так нынче никто не жаловал, а тут они ещё над людьми изгаляются, забавы ради кружат, по лесам водят.
Знать, мужики местные Мишку и извели! Хорошо, если просто выгнали, а если чего похуже сотворили? Вон ведь, от усадьбы один только пепел остался!
Пётр почесал бороду, прикус ус, задумавшись. Чутьё кричало: бросить всё да бежать поскорее отсюда! Душа возражала: а вдруг Мишаня всё-таки жив? Разве можно бросить младшенького в беде?
Ох, Миша-Миша. Подведёшь под монастырь, не иначе.
Златники Пётр надёжно припрятал, отогнув в полу доску. Поразмыслив, решил всё же спуститься в село – запасы почти иссякли, а голод не тётка.
В постоялый двор на этот раз сунуться не отважился. Постучал в одну калитку, в другую. Отовсюду получил от ворот поворот. В одном дворе так и вовсе мятый с похмелья мужик схватил дрын[3] и погнал Петра, как нашкодившего мальчишку, вон из села. Позади, визжа и улюлюкая, бежали стайкою ребятишки. Пётр выскочил в поле, помчал, задирая колени, через высохшую траву, к стаду. Наконец преследователь его выдохся и отстал.
Пётр спрятался за широким – в два обхвата – дубом, и с опаской из-за него выглянул.
Мужика с дрыном не было. Пётр присел, отдышался. И неожиданно для самого себя разозлился! Да где это видано – человеку домой теперь вернуться нельзя?! Для того он столько лет на науку потратил, чтобы теперь неотёсанный мужлан его палкой гонял?
Пётр сидел у дерева, распаляя внутри свою злость. Нет, ну куда же это годится? Где, в конце концов, их смотрящие?! И на что они вообще нужны, если честному человеку теперь по улице не пройти!
Проснувшийся голод никак не способствовал благодушию. Но всё же слегка поразмыслив, Пётр улёгся в траву, благоразумно решив переждать здесь, пока не стемнеет.
Мирно паслись рядом козы. Жужжали над лицом мухи. Солнце слепило, пробиваясь сквозь кудрявые листья. Земля хоть была ещё холодна, но в жаркий день Петру было даже очень удобно.
Пролежав так пару часов, Пётр рассудил, что уже можно вернуться обратно. Вот только есть хотелось ему всё сильнее.
Козы разбрелись в стороны, но неожиданно кто-то заблеял ему почти на ухо. Пётр подскочил с перепугу, но мигом сообразил, что это полоумный Гришка сидит по ту сторону дерева. Опять от бабки сбежал?
Оказалось – нет, не сбежал. Старуха шла к нему через поле, одной рукой держа юбки, а в другой несла какой-то тряпичный узел. Приблизившись, кинула узел в Петра. Сквозь грубую ткань чувствовалась внутри какая-то снедь.
– Спасибо! – заискивающе улыбнулся старухе Пётр.
– В последний раз говорю – уезжай! – не отвечая на приветствие, процедила карга. – Иначе закончишь, как брат!
– А как он закончил? – живо заинтересовался Пётр. – Вы расскажите, я может быть и уеду!
Она глядела, прищурившись. Потом повела длинным носом, будто принюхиваясь.
– Скажи-ка, лазил уже?
– Куда? – притворился дурачком Пётр.
Старуха смотрела пронзительно, прямо душу ему выворачивала. Пётр не сдавался, глядел в ответ. Наконец она качнула головой.
– Вижу, понимаешь, об чём говорю! Зазор поутру видал. Но был ли внутри? Ну?!
Пётр молчал. Старуха грозно цыкнула.
– Не вздумай туда соваться, Петро! Зазор затянулся почти, а полезешь – опять оживёт. Твой брат и так его собою долго кормил, а ведь все ведуны знают: не трогать их – зарастут сами собой без вреда. Предупреждала Мишку: не лезь, не корми тварей! Не послушал, жадный дурак. Мало нам, что с войной эти зазоры тут и там, ровно грибы от дождя растут. Так ещё и глупцы, как твой брат, их постоянно питают.
– Что значит питают? – голос Петра поневоле дрогнул.
– То и значит! – старуха презрительно фыркнула. – Жрёт ходоков зазор, ширится да растёт. Вон-ка, брат твой ещё в конце осени сгинул, а зазор как висел, так висит! С каждым рассветом у церкви, как в насмешку, является! Вроде гляжу: тускнеть понемногу начал. К лету иссяк бы совсем и высох. Нет, ты на горе явился! Всегда вы, Ушаковы, были алчные твари! Всё село через вас страдало и продолжает страдать! Уезжай отсюда, тебе говорю! Коль соберёшься, так снарядим повозку и, куда надо – туда и свезут. А нет… так пеняй на себя!
Пётр выдохнул шумно, топорща усы. Поутихнувшая было злость вспыхнула пуще прежнего. Ах ты ж, старая дрянь! Обдурить его, значит, решила? Небось и сами не дураки были
Пётр рванулся вперёд и – откуда только силы взялись! – схватил старуху за горло.
– Говори, что с братом моим сотворили, старая гадина! – прошипел ей в лицо. – Говори немедля, не то придушу, как кошку!
– У-у-у! – протянула та, будто и не чуя руку на шее. – Значит, в зазор ты всё же полез! Зря спасти тебя, выходит, старалась. Ох, дурачина ты, Пётр! Слушай же, бестолочь, да мотай на ус. Ты уж не целый теперь, потому как червей он внутрь тебя подселил. Чем чаще ходишь туда, тем скорей в тебе черви растут. Изгрызут тебя напрочь всего, как брата твоего изгрызли!
Захрипела, цепляясь за пальцы Петра. Те сами собой сжали цыплячью старухину шею так, что морда у той посинела. Старуха задыхалась без воздуха, а Пётр – от злости!
– И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! – завизжало вдруг оглашенное, и в Петра врезался Гришка. – Отпусти-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! Отпусти-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!
Пётр отшатнулся, разжал пальцы, упал. Гришка свалился сверху, замотал, как мельница, кулаками. Пётр только успевал уворачиваться. Старуха хватала ртом воздух, что-то выдавливая из придушенной глотки.
Кое-как Пётр расслышал:
– Да чёрт с тобой, дохни! Но помни одно: оттуда таскаешь – себя одного погубишь. Но коли туда чего принесёшь…
Пётр, пропуская мимо ушей старухины ругательства, отпихнул, наконец, Гришку. Очумело подхватил брошенный каргой узелок и помчал к своей церкви. На этот раз его никто не преследовал. Наоборот – все расступались, и он долго ещё чувствовал спиной суровые взгляды.
В зазор он шагнул на другое же утро. Постоял немного, глядя, как красиво бликует-переливается на солнце
Что он собирался глядеть, в голову не приходило. Знал: раз в первый раз тетрадь Мишани нашёл, то и сейчас какую-никакую улику отыщет! Пускай мужики необразованные боятся зазора, но он-то не зря столько лет алхимию изучал! Всё можно объяснить с помощью науки, понять природу происходящего, выявить закономерность! Может, сам Господь Бог его к родному дому привёл! Кто ж ещё в этой глуши стал бы разбираться в устройстве зазора? А Пётр изучит его, выявит первопричины явления… Да может, вообще, вся война после такого открытия по-иному пойдёт!