Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 6)

Недалеко загудела автомашина и вскоре подкатила к освещенному подъезду. Двое вышли из нее. Закрываясь плащами поверх военных мундиров, вбежали в дом по мокрым ступенькам освещенного крыльца. Кто-то рявкнул: «Наздар!»

Так приветствуют друг друга гардисты. Значит, часовой действительно стоит на крыльце.

Автомашина откатила от подъезда в тень, пофырчала немного и заглохла. Хлопнула дверца. Шофер последовал за приехавшими. Теперь приветствия не последовало. Однако щелкнули каблуки часового. Видно шофер не гардист, а простой парень… Это было важно знать партизанам.

— К машине!

Николай первый выбежал из-под акации. За ним — Ежо.

— Куда ты! — проговорил Ежо, когда тот, открыв дверцу, влез в автомобиль и распорядился:

— Прячься за машину!

Не успел Ежо исполнить этого приказания, как Николай вылез из кабины уже на другую сторону.

— Что ты сделал? — испуганно спросил Ежо.

— Положил в инструментальный ящик несколько листовок.

Ежо был в восторге. Ему самому захотелось добавить что-нибудь к этому отважному поступку друга, но тут он забеспокоился:

— А вдруг шофер их просто сожжет?

— Может… — грустно согласился Прибура.

— Придумал! Придумал! — радостно прошептал Ежо.

Достал из кармана карандаш, вытащил из-за пазухи одну листовку и, прижав ее к стеклу дверцы, начал писать на обратной стороне.

— Ты что? — схватил его за руку Николай.

— Не толкай!

— Кто-то идет!

— Сейчас!

Догадываясь, что именно хочет сделать Ежо, Николай снова беззвучно открыл дверцу кабины и приподнял сиденье шофера.

Ежо бросил туда листовку. И когда распахнулась парадная дверь, друзья уже были на другой стороне улицы…

Остановились они только за селом.

— Скажи теперь, что ты там намудрил? — спросил Николай.

Дождь продолжал лить, порывистый ветер насквозь продувал мокрую одежду. Но что все это значило в сравнении с той радостью, которая согревала не меньше, чем самый жаркий костер?

— Я… написал… шоферу… — отдуваясь после каждого слова, проговорил Ежо.

— Так и знал, что ты пишешь ему. Что ж ты там?..

— Приказал все листовки раздать шоферам. «Соудруг, шофер, — написал я. — Приказываю…»

— Ну, Ежик, ты родился партизаном! — хлопнул друга по плечу Николай.

— Теперь куда? — пропустив похвалу мимо ушей, спросил Ежо.

— Надо скорее обсушиться, а то заболеем.

— Тогда — к цестарю в Кралеве.

— Где это?

— В соседней деревне. Горар говорил: если что случится, зайдите к Шмондреку, его зовут Милий.

— Раз его знает горар, идем!

Цестарь Шмондрек Милий оказался очень старым, согнутым и каким-то замшелым.

Переступив порог кухни, в которой светила небольшая электрическая лампочка, Ежо сказал хозяину, что они от Эмиля. Старик даже не поприветствовал их, открыл дверь спальни и разбудил своих внуков — девушку и двух мальчишек-подростков.

— На дорогу! — шепнул Милий девушке, видно уже привыкшей к такой команде. — Чуть что, сразу сюда!

Девушка тут же ушла за дверь одеваться. А мальчишки, спавшие на диване, вставали неохотно, однако с большим любопытством рассматривали двух вымокших до нитки пришельцев. Заметив за спиной одного из них автомат, заторопились.

Лишь когда девушка и мальчишки ушли, старик заговорил с нежданными гостями.

— Раздевайтесь, хлопцы! — Он затопил печку. — Вам надо немножко в горячей воде погреться и в сухое переодеться. А то чего доброго, хвороба нападет.

— Что вы! Зачем столько хлопот! — запротестовал было Николай. — Нам только обсушиться бы.

Но Милий был непреклонен:

— Цо ты знаешь! В такой холод и пропасть не долго. Жаль цо моей бабки нет, в городе ночует. Она все это живее, чем я, сделала бы.

Старик принес в комнату огромную жестяную ванну, налил в нее горячей воды из бака, вмазанного в печку, и загнал гостей в воду.

Когда старик вышел зачем-то в сени, Николай спросил:

— Ежо, а почему он говорит не так, как вы, а все цо-цо?

— Это значит, что он цотак, из города Земплина. Там все говорят «цо», а мы — «чо»…

Вернулся старик со стопкой белья.

Как не хотелось сначала ребятам лезть в ванну, зато с такой же неохотой вылезли они потом из нее. Оделись в чистое хозяйское белье и сразу захотели спать.

— Ужинайте и сосните, — предложил старик.

— Что ж это, ваши ребятишки всю ночь не будут спать из-за нас? — попытался отказаться от заманчивого предложения Николай.

Милий успокоил его:

— Они днем выспятся!

Он подал на стол хлеб и суп. А сам присел на краешек табуретки.

Николай ел быстро и все посматривал на старика. Почерневшее от времени лицо цестаря было изрезано такой густой сетью морщинок, что все оно — и на щеках, и вокруг рта, и даже на висках напоминало пересушенную грушу. Щупленькая бородка и коротенькие усы курчавились, как мох, а большие серые брови тяжело свисали, словно усы. Из-под этих тяжелых бровей смотрели на ребят спокойные, проницательные глаза.

«Можно ли полностью доверять этому человеку?» — думал Николай.

Словно угадав его мысли, Милий заговорил:

— Ты, хлопец боишься за свое оружие? Не бойся. У меня ночевали не такие… Где-то они теперь? Сохрани их в пути Ежиш Марья! — и он повел гостей в спальню.

За время скитаний по Чехословакии Николай не раз попадал к таким же вот добрым людям. И всегда чувствовал себя у них в безопасности, хотя про осторожность не забывал.

Уснул Николай у старого цестаря рядом с Ежо сном человека, вернувшегося в дом родной после долгих скитаний.

Немного радостных минут было в жизни Прибуры после разлуки с Родиной, поэтому пробуждение в доме Шмондрека запомнилось навсегда.

Снилось ему что-то хорошее. Будто шел он где-то по лесу. И вдруг очутился в родном селе. Видит — на завалинке возле хаты сидит старый-престарый дед и играет на каком-то необычайном инструменте. И так играет, что сердце загорается. Николай проснулся.

Открыл глаза, а возле него цестарь Милий. Держит под мышкой что-то похожее на кузнечный мех, а в губах трубку, рукой мех раздувает и играет.

Все как в сказке. И замшелый старик и его почерневший от времени, потрескавшийся музыкальный инструмент.

Но что это за музыка? Как и во сне, так и сейчас, наяву, Николаю показалось, будто сердце его стало горячим, как огонь.