Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 8)

— Вот это верно! Это по-нашему! По-пролетарски! — обрадовался Пишта.

— Ну, раз ты так говоришь, — улыбнулся Газдичка, — тогда нам с тобой до конца по пути! Разделаемся с фашистами, а заодно и с богатеями.

После этих слов все почувствовали, что в их жилье прибыл свой, родной им по духу человек.

А тут Фримль еще добавил, как печать поставил:

— Соудруг Газдичка коммунист. Он бежал из-под расстрела.

— Коммунист? — как-то недоверчиво переспросил Мятуш. — Ну тогда скажите нам, когда же союзники откроют второй фронт. Уж вы-то должны знать!

— Об этом мы еще поговорим. Разговор будет долгий и серьезный. — Лацо закашлялся, побледнел. — А пока что, соудруг Мятуш, подумай, кто американским миллиардерам роднее: капиталисты или большевики?

Старожилам колибы особенно понравилось то, что новичок запомнил имена всех и в разговоре обращался к каждому в отдельности. Видимо, это была профессиональная черта.

Вот и теперь пожилой словак Мятуш, которого до прихода Лацо все считали молчуном, охотно беседовал с новичком.

— Но ведь по договору они все же обязаны открыть второй фронт, — настаивал Мятуш. — Выгода выгодой, а уговор дороже денег.

— По договору Германия не должна была нападать на Советский Союз, а вот ведь вломилась, — вздохнул Газдичка. — Договора им служат только для того, чтоб обнадежить и обмануть.

— Ну, это раз удастся, два, а там получат свое… — сурово заметил Мятуш.

— Так вот, второй фронт сейчас заменяют партизаны, — сказал неожиданно для всех Газдичка. — От Балтийского до Черного моря оседлали они все пути в немецком тылу. И чем больше навредят гитлеровским разбойникам, тем легче будет Красной Армии.

— А нас товарищ Фримль держит на месте, не пускает в бой! — воскликнул Николай.

— Вы — другое дело. И вообще Словакия в этом отношении на особом положении.

— Слышали об этом особом положении, — сердито бросил Мятуш. — Не понимаю я вас. Да и как понять? Во всех оккупированных странах все сильней разгорается партизанская борьба. Только словаки «на особом положении». Сидим, чего-то выжидаем… Я уж говорил с одним коммунистом, спрашивал, почему они не организуют партизанские отряды. «Ждем указаний из Центра», — отвечает. — Мятуш начинал горячиться. — А, по-моему, не могут настоящие коммунисты сидеть сложа руки, когда враги берут за горло трудовых людей!

— Ты о Готвальде слыхал? — спокойно спросил Лацо.

— Готвальд далеко, по радио передавали, что он в Москве! А тут с нами кто? Все в тюрьмах, да в концлагерях.

— Не все, к нашему счастью. Потоцкий снова на воле.

— Карел Шмидке? — обрадовался Мятуш.

— Ты знаешь его и по настоящей фамилии? — удивился Газдичка.

— Ну как же! Я хотя и не коммунист, а дважды сидел в тюрьме за то же, за что и коммунисты, — с гордостью ответил Мятуш.

— Густава Гусака недавно я сам видел, — задумчиво сказал Газдичка. — Густава знаю по Илавской тюрьме. После забастовки в Гандловой было брошено в Илаву больше сотни. Это в ноябре сорокового. А через год, когда фашисты начали войну против СССР, в Илавских казематах добавилось полтысячи коммунистов. И в первом случае туда попал Густав и во втором. В первый раз товарищи помогли ему вырваться на свободу. А во второй раз я не знаю, как было. Меня больного перевели из тюрьмы. Совсем недавно узнал, что Гусаку снова помогли выбраться на свободу.

— Ну, если Густав да Карел на свободе, тогда все в порядке. Эти не сложат оружия. Но почему же они тянут? — Мятуш недоуменно приподнял лохматые брови.

— Не тянут! — категорически возразил Газдичка. — Они готовят большое дело. Только не такое, как в других странах. Ты вот сам сказал о борьбе в оккупированных странах. А Словакия-то не оккупирована!

— Какая разница! — устало отмахнулся Мятуш.

— Огромная, — ответил Лацо и спросил, слышал ли он что-нибудь о Словацком национальном совете.

— Слышать-то слышал, а что он делает, не знаю, — признался Мятуш.

— Он готовит восстание всего народа Словакии против фашистов.

— Ну-у, куда хватил! — скептически протянул Мятуш. — Это едва ли удастся. Уж действовали бы как все — увеличивали партизанские отряды, втягивали в борьбу весь народ.

— Как только мы начнем наращивать действия партизанских отрядов, немцы оккупируют страну и утопят народ в крови! А если одновременно и повсеместно вспыхнет восстание среди мирного населения и армии, да еще при поддержке Советского Союза, гитлеровцы не смогут нас оккупировать.

Мятуш, побежденный этим доводом, развел руками в знак согласия.

— А теперь вот на, соудруг, почитай, — и Газдичка подал свернутый лист бумаги, еще пахнущий типографской краской. — Да читай громко, чтоб все слышали.

Это была программа действий Словацкого национального совета.

Прибура, который до сих пор не имел даже понятия о существовании такого Совета, слушал и хмурился — начинал чувствовать на себе такую огромную ответственность, какой ему по молодости еще не приходилось испытывать.

Особенно задуматься его заставило то место листовки, где говорилось о необходимости перехода от изолированной и стихийной деятельности маленьких партизанских групп к организованной борьбе с привлечением всех антифашистских сил среди гражданского населения и армии, о подготовке восстания всего народа Словакии. Из листовки становилось понятным, что для Красной Армии это восстание откроет ворота в гитлеровский тыл.

Когда листовка была прочитана, Газдичка сказал: несмотря на то, что в городах и селах молодежь рвется к оружию, что все ищут дороги к партизанам, необходимо еще несколько месяцев выждать. Сейчас самое главное — привлечь на сторону антифашистов словацкую армию. А этого не сделаешь в два-три дня. Если дать рост разрозненным выступлениям, немцы могут оккупировать Словакию и залить ее кровью. Тогда восстание сорвется.

Сейчас Словацкий национальный совет с каждым днем усиливает подготовительную работу и в армии и среди гражданского населения.

Когда Лацо умолк, Фримль обратился к Прибуре:

— Еще раз прошу тебя, Николай, не уходи к фронту. Ты теперь понимаешь, как нужен здесь. Мы тебе верим. Мы на тебя надеемся. — Эмиль встал и крепко пожал ему руку.

Фримль и Газдичка стали собираться в путь. В комнате установилась напряженная тишина. Наконец Мятуш сказал тихо, но убежденно:

— Если этим Советом руководят такие, как Гусак да Шмидке, можно ждать и надеяться.

— Ну, если вы такие сговорчивые, — с доброй улыбкой заметил Фримль, — тогда я вас сведу с надпоручиком Владо.

— Кто такой Владо? — насторожился Николай.

— Командир партизанского отряда. Этот знает, когда действовать, а когда и подождать. Могу сегодня отвести одного для связи с ним.

— Ведите меня! — вызвался Николай.

ИСКРЫ ПОД ПАРАШЮТАМИ

Августовская ночь над Прашивой, плоской вершиной Низких Татр, была теплая, тихая. Звезды на темно-синем небе мигали наперегонки. И ярче всех горела та звезда, по которой чабан Лонгавер определял время. Вот она зашла за березки, окаймляющие лысую макушку горы, запуталась в их зеленых косах. Значит, два часа. Бача вынул из кармана свои большие старинные часы. Точно. Скоро придет связной от Владо.

Где-то далеко, со стороны Ружомберка, послышался гул самолета. Сначала он то утихал, то усиливался. Потом стал явно нарастать.

«С востока. В полночь. Наверное, советский», — подумал старик.

Вибрирующий гул все усиливался. И вот самолет уже здесь, над Прашивой, как будто даже снижается.

«Может, хочет сесть? — потешил себя мечтой старик. — Наша голя ровная и большая, как аэродром».

Лонгавер уже слышал о десантниках, которых выбрасывают Советы на востоке Словакии. Там и партизанское движение сильней — есть вокруг кого объединяться. А сюда не долетают. Возле Попрада советский самолет сбросил парашютистов, а потом и сам сел на костры, которые зажгли приземлившиеся десантники. Целый день его охраняли партизаны. А ночью он забрал раненых и улетел.

Где только приземляться возле Попрада? Тут на любую голю опускайся, как на аэродром.

Голи — характерные для Низких Татр горы с округлыми лысыми вершинами, поросшими мелкой травой — лакомым кормом овец. На Прашиве же, где бача Лонгавер половину своей жизни провел с отарой, — не просто голя, а целое плато, поднятое природой на полуторакилометровую высоту. Обычно крутые склоны таких плешивых вершин сплошь покрыты лесом. Вокруг Прашивой — лес особенно густой, труднопроходимый.

«Знали бы об этом советские партизаны, обязательно спустились бы…»

Самолет пронесся над лесом, окружающим Прашиву, так низко, что листья на березах затрепетали, закрыли звезду Лонгавера. И тут же самолет взмыл, стал быстро набирать высоту.

Старик подбросил хворосту в костер, в котором чуть тлело несколько головешек.

«Скорее поднять огонь, осветить голю. Летчик увидит, какой тут аэродром создала сама природа, и сядет», — думал чабан, раздувая костер.

С веселым треском сухой хворост быстро разгорался и все большую площадку отвоевывал у ночной тьмы на гладкой плешине горы.

И самолет, словно угадав намерение чабана, не улетал далеко от Прашивой, хотя и поднимался все выше и выше, как орел, выискивающий добычу.

«Или не видит огня? — забеспокоился старик. — Или место неудачное выбрал я для костра?»

Он схватил было охапку хвороста, чтобы отнести на другое место и там разжечь огонь, как самолет вдруг умолк. Но это молчание мотора длилось только мгновение. Вдруг он снова взревел как-то весело и победно, словно был чем-то очень доволен, и быстро улетел туда, откуда появился. Вскоре гул мотора совсем растаял, и над Прашивой установилась прежняя безмятежная тишина.