Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 5)

Темнело. Чабан Лонгавер ожидал Фримля в условном месте, среди густого березняка. Вынув топор из-за пояса, он начал рубить дерево. Делалось это на тот случай, если кто-либо увидит их вдвоем: будет похоже, что лесничий поймал браконьера.

— Добрый вечера Мило, — приветствовал Лонгавер подошедшего лесника и водворил топор на свое место, за пояс.

Убедившись, что в лесу никто их не видит, сразу перешел к делу, стал расспрашивать о группе партизан Николая Прибуры.

— Николай прочитал последнюю сводку и рвется на восток, — огорченно ответил Фримль. — Вся группа, конечно, потянется за ним.

— Но он же еще слаб!

— Ты давно его не видел. Он выздоровел и окреп. Рвется в бой. Боюсь, что не дождется меня, уйдет к фронту.

— Нет, ему придется идти на запад, а не на восток, — сказал чабан.

— Как это?

— Помнишь тот разговор о Горегронье? Вот и пошли их разок с листовками…

— О, этому они обрадуются! По-моему, они согласны будут ходить без отдыха, только было бы с чем.

— Долго ходить туда не придется. Скоро там будет создана новая группа взамен арестованных.

— А из тех, что же, так никто и не вырвался из тюрьмы?

— Спасти удалось только двух… Попроси ребят пусть листовки отнесут, а там подготовим воззвания.

Фримль попутно рассказал о новичках, отведенных к Николаю. Лонгавер, не задумываясь, сказал, что он приветствует такой интернационал и надеется, что Николай сумеет сроднить этих разных людей. Он встал:

— Ну, хорошо. Передашь им листовки. Николаю строго-настрого закажи появляться в населенных пунктах. Пусть он только руководит группой. Его обязательно надо удержать от ухода на восток. Тех, кто бежит из Германии, нужно собирать в отряды. Это самые надежные, самые непримиримые к фашизму люди. Наши многому у них научатся. А продуктов мы подбросим.

Радуясь, что партизанская семья увеличилась, Николай Прибура сразу же расширил нары. Сам сделал перевязку Рудольфу, стал ухаживать за ним как заботливая медицинская сестра.

Все было бы хорошо, если б не Ежо. Тот отчего-то поскучнел, стал раздражительным, разговаривал неохотно. На вопросы Николая, что случилось, просто отмалчивался.

— Ты, может быть, не доверяешь новичкам, — спросил, его Прибура наедине.

— Было бы кому доверять! — буркнул Ежо. — Когда это богатеи чехи делали добро для словаков? Ты ничего ведь не знаешь… А мадьяры? — еще злее продолжал он. — Феодалы!

— Что-то не похож этот замученный Пишта на феодала! — оборвал его Прибура.

— А ты историю почитай! Кто грабил Словакию и Моравию? Мадьяры!

— Да не такие же, как Пишта!

— Ну, конечно, настоящие феодалы!

— То-то же! А чего ж ты на этого взъелся? — Николай посмотрел прямо в глаза Ежо. — Отец Пишты и дед, а, может, и прадед были шахтерами. Чего у них общего с феодалами? Разбираться же надо!

— Все равно мадьяры…

— Ну знаешь! Чему вас только в школе учили?

— Этому и учили, — огрызнулся Ежо.

Николай прекратил неприятный разговор, чтобы избежать ссоры, а про себя решил обязательно переговорить обо всем с Фримлем.

Эмиль пришел как раз в тот же вечер. Он был такой веселый, словно кончилась война, и на всей земле воцарился мир.

— Ну, как вы тут? О-о, нары расширили! Здесь теперь можно еще двоих поместить.

— Погода плохая, может, кто и забредет, — сказал Николай. — Мы будем рады, особенно если с автоматом.

— Как твоя рука, Рудо? — спросил Фримль.

— Уже почесывается, значит заживает, — улыбнулся тот.

— Вот и хорошо.

Фримль развязал свой рюкзак, вытащил оттуда три пачки листовок, отдал их Николаю и сказал, куда надо отнести и как себя при этом держать.

— Насчет осторожности меня предупреждать не стоит, — заметил Прибура. — Под шальную пулю голову не подставлю, да и других не пущу. А сейчас надо бы об одном деле поговорить…

Ежо, словно почувствовав, что речь пойдет о нем, закутался в одеяло и втянул голову в плечи. Жаль его, конечно, но ведь молчать тоже нельзя.

— В бой, на задание можно идти только с тем, кому доверяешь, — начал Николай. — А тут… — Он замялся. — Тут вот что получается… Когда я учился в школе, считал: Чехословакия — это одно государство, чехи, словаки и мадьяры, это, как у нас украинцы, белорусы и русские…

— Э, чловьече! — качнул головой Эмиль, — больше и не говори, мне все уже ясно… Догадываюсь, что тут у вас заварилось… Чего ж вам делить-то? — Он обвел всех добрым отцовским взглядом. — Вот вас только четыре нации и не помирились…

— Разве мы ссоримся?! — вспыхнул Ежо.

— Я понимаю, что вы не ругаетесь. Может, даже помогаете друг другу. Но семьи, дружной, настоящей семьи не получается. Так ведь?

— Это правда, — подтвердил Рудольф.

Пишта виновато кивнул. Остальные промолчали.

— Видишь, Николай, было это и у вас. Может, ты знаешь об этом только из книг. А я когда-то пешком прошел половину России. И насмотрелся и наслушался, — сказал Фримль. — Богатые натравливали народ на народ. Устраивали всякие погромы, резню. И доставалось от этого только бедным. У вас с этим покончено, у нас еще продолжается. Гитлеру да Тисо это только на руку…

И тут первый раз за пять дней молчун Пишта задал вопрос:

— Товарищ Прибура, неужели у вас теперь богатых нет совсем?

Николай от удивления высоко поднял брови:

— Ты этого не знаешь?

— Я учился только один год… — ответил Пишта. — Значит, у вас богатых нет ни одного?

— Конечно!

— И все люди живут дружно?

— Как братья!

— А мадьяры тоже братья?

— Конечно же!

— Тогда возьми меня после войны в Москву! Родни у меня все равно теперь нет, и дома нет. Дом наш спалили, родных вывезли в Бухенвальд. Оттуда ведь не возвращаются…

— Хорошо, если ты так хочешь, я возьму тебя с собой, — пообещал Николай. — Тебя у нас примут, как родного. Будешь учиться.

— Не горюй, Пишта, — постарался успокоить простодушного парня Фримль. — У нас здесь жизнь тоже пойдет совсем по-другому. Не будет никакой разницы между чехами, словаками и мадьярами. А сейчас… — Он строго посмотрел на Ежо. — Сейчас, Ежо, надо выбросить из головы кое-что из того, чему тебя научили в нашей школе. Ясно? С Рудольфом ты можешь смело ходить на любые дела. Я с его отцом два года делил горе горькое.

Ежо придвинулся к огоньку. Но не смотрел никому в глаза. Он чувствовал себя неловко.

Понимая, что крутой поворот в отношениях Ежи, Рудольфа и Пишты сразу невозможен, Фримль решил не торопить события. Все придет в свое время. А пока, раз Рудольф еще слаб и с ним нужно кому-то оставаться, в Горегронье пойдут без него, двумя группами. Одну группу поведет Николай.

ЗВЕЗДА ЛОНГАВЕРА

Жителей села Полевка очень тяготило, что вторые сутки дождь лил почти без перерыва, а ночи были так черны и страшны, что никто за порог не смел выйти.

Зато Ежо и Николай торжествовали: лучшего времени для их дела и не придумаешь! Они по всему селу расклеили листовки. И вот вдоль железной ограды, обсаженной акацией, подкрались к большому зданию, где засели представители власти словацких фашистов. Прильнули к холодной мокрой ограде, метрах в десяти от парадного входа, над которым желтел огонек, освещавший тротуар и дорогу, и стали прислушиваться. Судя по голосам, людей в здании было немало. В противоположном конце дома слышались пьяные крики, пение.

Распахнулась дверь. Вышли три щеголеватых гардиста. Громко разговаривая, они зашагали по тротуару мимо затаившихся под акацией партизан.

— Пора! — шепнул Ежо.

— Надо узнать, где стоит часовой, — так же шепотом отозвался Николай. — Он, видно, на крыльце спрятался от дождя.