Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 32)
— Да! Братцы-вятцы семеро одного не боятся, — засмеялся Зайцев.
— Точно! — подхватил Егоров. — Такой операции не помню даже на Украине!
Все это время лишь сдержанно усмехавшийся, тоже очень довольный Мыльников предложил:
— Качать инициатора!
Шесть пар крепких мужских рук подхватили Цирила Кухту и начали подбрасывать. Такого чисто русского проявления радости подпоручик не знал, а потому растерялся. Он пытался ухватиться за чью-нибудь руку, но это ему не удавалось. И Кухта взлетал вверх, переворачивался, — все боялся разбиться.
Когда же его, наконец, бережно поставили на ноги, он облегченно вздохнул и сказал, что это была для него самая страшная минута во всей операции «Брезно».
Так с легкой руки подпоручика Кухты налет на воинскую часть стали потом называть операцией «Брезно».
— И все же хорошо смеется тот, кто смеется последним, — Мыльников строго смотрел на своих товарищей, улыбаясь лишь уголками плотно сжатых губ. — Здесь нет трех деревень, чтобы вынести все это богатство в горы.
Зайцев возразил ему:
— Зато у нас теперь триста человек в отряде! Они и понесут.
— Разрешите мне сходить к Смиде за людьми? — спросил Цирил Кухта.
Егоров согласился.
К вечеру с гор спустился отряд партизан, а из долины пришло от Смиды больше сотни рабочих. И за ночь оружие перекочевало в партизанский лагерь.
Партизаны побаивались, конечно, что майор Сикурис спохватится — пошлет погоню, поднимет тревогу, попытается отбить взятое хитростью оружие. Но он оказался человеком благоразумным, понимающим, что к чему. Уж кому-кому, а ему-то было известно, что фронт уже подошел к границам Чехословакии.
Удивительным казалось Егорову все, что произошло с ним за эти несколько дней на чужой земле, в глубоком тылу врага. Приземлялись небольшой группой в надежде точно так же, как на Украине, вредить фашистам на железных дорогах, уничтожать их в каждой стычке и стараться быть неуловимыми. А получилось вон что: в несколько дней сам он стал командиром бригады, а его вчерашние бойцы — командирами партизанских батальонов, перед которыми не устоит ни один немецкий гарнизон в Словакии.
«Повезло», — думал он, как обычно недооценивая свои воинские способности и большой боевой опыт. Он и раньше каждый новый успех приписывал везению, хотя на самом деле было не так. Главным было то, что Алексей Семенович умел весь, без остатка, отдаваться борьбе за достижение цели.
Началось это с самого, казалось, непреодолимого — с невозможности попасть на фронт. Война шла уже вторую неделю, а он все еще работал главным экономистом на фабрике в Алма-Ате, где к тому времени остались только женщины. В военкомате, куда ходил чуть не каждый день, ему неизменно отвечали, что мобилизации пока не подлежит, как интендант.
Егоров все писал и писал в Наркомат обороны. Пока не получил вызов в Москву. «Повезло, — думал он. — Видно, в добрые руки попали мои письма». А на самом деле в Наркомате сквозь строки, написанные твердой рукой, увидели человека умного, волевого и беззаветно преданного Родине.
И вот первое боевое задание. Необычайное, сложное и опасное. Егоров не на фронте. Он в тылу врага, в Геленджике.
Холодной осенней ночью с небольшой группой бойцов он пробирается к базе, где сосредоточены склады горючего и боеприпасов. Испанец Хозе Гарсия, хорошо знающий эти места, в темноте ведет отряд минеров. И чем сильнее хлещет дождь, чем громче завывает осенний ветер, тем уверенней чувствуют себя минеры — враг прячется от непогоды, значит, можно близко подойти незамеченным.
Гарсия — впереди командира. Вот он подает знак всем остановиться на месте, а сам исчезает в непроглядной ливневой тьме. Через несколько минут возвращается и уводит за собою отряд. Мимо часового, поверженного кинжалом испанца, проходят они в ворота и крадучись пробираются вдоль стены.
Опять часовой. К этому Егоров и Гарсия подбираются вдвоем с разных сторон — кому повезет, тот и снимет его. Везет Егорову: часовой, укрываясь от дождя, останавливается совсем рядом…
Они уже вступают в полосу, которую время от времени прощупывает прожектор. Несмотря на ливень, он освещает складской двор густым молочным светом. Оставив позади второго часового, Егоров и Гарсия упираются в густую сеть колючей проволоки. Подзывают бойца с ножницами, который перерезает проволоку.
Минуют вторую линию проволочного заграждения. Стремясь поскорее достичь цели, — заложить взрывчатку под стену склада, они и не помышляют о том, как трудно будет выбираться отсюда назад. Некогда думать о себе.
Резкий, как удар молнии, луч прожектора бросает минеров на землю, прямо в лужу, глубокую и студеную. Рассмотрев, что эта лужа тянется до самого угла здания склада боеприпасов, Егоров шепчет в самое ухо Хозе?
— Вот хорошо!
— Чего ж хорошего? — тоже шепотом удивляется тот.
— Повезло с лужей. Так по ней и доползем до самого места. Уж по луже-то часовой не станет прогуливаться…
«Везло» минерам и на обратном пути, когда, заложив мины, они стали уходить. Теперь никому не хотелось лезть в лужу и вообще остерегаться так же тщательно, как тогда, когда пробирались вперед. А тут вдруг ударил пулемет откуда-то сверху. Потом с двух сторон группу минеров схватили в клещи лучи прожекторов. Пришлось броситься врассыпную и поодиночке пробираться к выходу.
— Уводи отряд! — крикнул Хозе Егорову и крепко обнял его мокрыми от дождя руками. — Я прикрою.
— Идем вместе! — увлекая его за собой, потребовал Егоров.
— Беги! — толкнул его Хозе и бросился с ручным пулеметом к углу дома, из-за которого собирался вести огонь.
Хозе Гарсия ненавидел фашистов. Он мстил им за отца и за мать, погибших в Мадриде. За всех, кого фашисты мечтали поработить.
Немцы бежали по двору, освещенному прожекторами, в одиночку и группами. Но никто из них не добрался до колючей проволоки. Они падали один за другим, словно пораженные ярким светом собственных прожекторов. Это Хозе Гарсия косил их расчетливыми пулеметными очередями.
За воротами проходной Егоров еще раз посмотрел туда, откуда бил пулемет отчаянного испанца. Ведь приближалась минута взрыва.
Хозе находился как раз возле здания, которое должно взлететь на воздух…
Егоров снял фуражку, вздохнул и молча повел отряд к берегу моря, где их ждал катер.
Город содрогнулся от взрыва на военном складе. Вспыхнул пожар, осветивший все небо.
«Вот какой салют тебе, Хозе Гарсия!» — подумал Егоров, стоя на отчалившем катере.
Таких вылазок у Егорова было много. И наконец его забросили в глубокий тыл врага, к командиру соединения партизанских отрядов, генералу Федорову. Егоров стал заместителем прославленного партизанского полководца по диверсионной работе.
Здесь ему опять «повезло». Открытые им курсы минеров стали «лесной академией», в которую приходили учиться даже партизаны соседних отрядов. «Лесная академия» помогала опытным подрывникам совершенствовать свое мастерство.
У федоровцев появились электромагнитные мины, они ставились через два-три километра на большом отрезке пути. Партизаны, заложив мины, уходили, а поезда время от времени подрывались.
Немцы бесились. Убеждаясь, что поезд пошел под откос именно там, где их патруль не отлучался со своего поста ни на секунду, начинали подозревать друг друга, расстреливать своих.
В течение месяца федоровцам удавалось взорвать более полусотни гитлеровских эшелонов с техникой и живой силой. За успешную организацию подрывной работы в тылу врага Егоров и был удостоен звания Героя Советского Союза.
К сожалению, здесь, в Словакии, электромагнитные мины свободного действия применить нельзя, потому что по железной дороге ездит много мирных жителей страны. К тому же и мосты и железные дороги вскоре, видимо, пригодятся самим партизанам. Все идет к тому.
Но «лесная академия» тут нужна не меньше, чем на Украине, — с каждым днем увеличивается приток мирных жителей в партизанские отряды.
БЕЛЫЕ ПТИЦЫ В ТРАУРНОМ ГОРОДЕ
Не такой, далеко не такой оказалась Братислава, какой представляли ее «студенты» Петраш, Богуш и Божена, знавшие столицу своей родины лишь по картинкам да рассказам знакомых. Божена была даже потрясена разницей между ее воображаемым небесно-белокаменным градом и одетым в траур тисовским городом, похожим на старый, запущенный монастырь. Все здесь черным-черно, точно прикрыто огромной монашеской рясой. Улицы большие и мрачные. Дома угрюмые, молчаливые, словно в них никто не обитает. По улицам, по самой середине мостовой маршируют тисовские молодчики, одетые во все темное. То и дело проносятся «черные вороны» — большие, наглухо закрытые автомашины. И даже самолеты, которые кружатся над городом, кажутся темно-серыми, а на крыльях их, как скрюченные лапы паука, зловеще чернеет свастика.
Людей на улице мало. Да и те в трауре. Одни одеты во все черное, у других черная повязка на рукаве…
— Ежиш Мария! — воскликнула Божена, насмотревшись на все это. — Да что, у каждого, кто здесь живет, в доме траур?
Сравнивая братиславчан со своими земляками, она пришла к выводу, что в ее родном краю еще, можно сказать, рай. Там все же и песню иногда услышишь. Да и между собою люди говорят иначе. А тут встречаются и то вздыхают, то плачут.
Братислава… Братислава…
Но однажды утром в городе появились белые птицы. И все черное как будто посветлело. Даже мрачные думы людей.