Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 34)

— Меня, — признался мадьяр.

— Экзамены не сдал?

— К экзаменам меня даже не допустили.

— У него ведь отец шахтер! — сказал верховинец.

— Да? — Глаза Вацлава задорно загорелись. Он подошел к мадьяру и дружески подтолкнул его к двери. — Как только выйдет Иржи, твоя очередь. Входи и требуй. Слышишь? Не проси, а требуй принять тебя в семинарию! Они теперь на все из-за этой листовки пойдут…

Он оказался прав.

Вернулся мадьяр сияющий, возбужденный.

— Спасибо! Приняли! Ты гений, Вацлав!

Последним вызвали самого старшего среди новичков, Петраша Шагата, который по документам переходил из Бистрицкой семинарии в Братиславскую.

Пригладив пальцами зачесанные назад каштановые волосы, он направился в кабинет, стараясь, чтобы никто не заметил его волнения. Дело в том, что фарара, этого человека с рассеченной бровью, Петраш знал давно. И опасался, что тот его узнает. Бровь фарару рассек крестом приговоренный к расстрелу коммунист, которого служитель культа заставлял раскаяться и предать товарищей.

У неплотно прикрытой двери встал Богуш.

— Ты с Горегронья? — спросил Петраша директор, как в ванне утонувший в мягком кресле.

Петраш еще не успел ответить, как фарар, полулежавший в таком же кресле по другую сторону огромного письменного стола, спросил директора, когда поступили документы этого юноши и почему он его не помнит.

— Приняли мы его во втором потоке. А когда все ходили на исповедь, он болел, — пояснил директор. — Он сын фабриканта из Банска-Бистрицы. Их фабрику сожгли партизаны. Вся семья выехала оттуда.

— Подойди ближе! — строго сказал фарар, и правая, рассеченная бровь его шевельнулась, поползла вверх.

Юноша приблизился всего лишь на шаг. Остановился и цепкими серыми глазами стал посматривать исподлобья то на телефоны посреди стола, то на окно, то на дверь, в которой изнутри торчал огромный ключ.

— Почему ты не смотришь мне в глаза? — спросил фарар.

Он встал и сам подошел к юноше. Приблизил к нему свое лицо. Колючие серые брови его при этом опускались, хмурились, а шрам на брови надувался, краснел.

— Где я тебя видел раньше?

Петраш пожал плечами.

Директор следил за этим поединком, выронив из мундштука сигарету.

— Ты в концлагере под Бреславлем был? — задал новый вопрос фарар и тут же ответил на него утвердительно. — Тогда какой же ты сын фабриканта?

— Да! Был! — неожиданно для себя выкрикнул Петраш. — Да, я был в этой душегубке! И вы там были, божий слуга! Вы давали целовать крест тем, кого отправляли на виселицу или в печь! А я был среди тех, кого вешали да жгли…

Отворилась тяжелая дверь и вошел Богуш. Он повернул ключ, торчавший во внутреннем замке.

— Что это значит?! — опешил директор и потянулся к телефонной трубке.

— Сидеть! — сквозь стиснутые зубы приказал Петраш, вынимая из кармана маленький блестящий пистолет.

Рука директора так и застыла в воздухе. А фарар, отступив назад, плюхнулся в кресло так, что пружины заворчали, будто дворняжки. Теперь серые брови его нависли над самым носом, а шрам белой полосой протянулся через весь лоб.

— Петраш, не связывайся с ними. Запрем обоих, оборвем телефонные провода и уйдем, — сказал Богуш.

— Зачем же уходить? — возразил тот. — Мы еще не все сказали друг другу.

— Уходите! Я не буду звонить в полицию, — попросил умоляющим голосом директор.

— Клянусь вам! — подхватил фарар.

— Цену вашей клятвы мы знаем, — отрезал Петраш. — Вы должны нас обоих вывезти за город на своей автомашине.

— А за городом вы с нами ничего не сделаете? — боязливо спросил директор.

— Если не тронете нас, с вами тоже ничего не случится. Партизаны не обманывают!

Услышав такое, директор и фарар медленно, с вытаращенными глазами встали, как перед самым большим начальством.

— Если ты настоящий партизан, то мы… мы… — начал фарар.

— Отвезем, отвезем, конечно! — подхватил директор.

— Предупреждаю, под вашим сиденьем в машине мина, — приврал Петраш для острастки. — Если у шлагбаума вздумаете хоть мигнуть гардисту, все взлетим на воздух!

— Нет! Нет! — попятился директор.

А фарар пообещал:

— Что вы, пан, соудруг партизан! Мы будем тихо… Мы…

— Через приемную идите спокойно, как обычно, — посоветовал им Петраш — Я пистолет спрячу, никто не должен знать, что здесь произошло.

— Правильно! Спасибо, соудруг, пан партизан! — залебезил фарар. — Никто ничего не должен знать…

В приемной он, натянуто улыбаясь, сказал студентам:

— Дети, идите с миром домой. На исповедь придете завтра.

Все, кроме Божены, недоуменными взглядами проводили эту странную четверку: решительных Петраша с Богушем и загадочно притихших директора с фараром.

Улучив момент, Петраш шепнул Божене: «Оставайся. Завтра встретимся под дубом. Ты вне подозрения».

И вот они вышли во двор, сели в машину — черную шестиместную «фатру». Директор кивнул шоферу: «На виллу!»

У шлагбаума при выезде из города машина только; сбавила ход, потому что директор высунул свою голову, которая гардистам, видимо, была хорошо знакома: пропустили без задержки.

На повороте дорогу машине преградила толпа немецких солдат и офицеров, в панике бежавших из казармы к большому каменному дому, в бомбоубежище. Фарар крикнул шоферу:

— Стой! В бомбоубежище!

Машина с ходу остановилась так, что всех подбросило. Фарар выскочил и побежал в бомбоубежище, а директор толкнул шофера, в спину, приказывая гнать вперед.

Тем временем с востока, словно ураган, быстро приближался грозный гул самолетов.

— Наверное, целая сотня! — с восторгом сказал Петраш, высовывая голову в открытое оконце.

Над «фатрой», быстро набиравшей скорость, нависла темная ревущая туча.

— Тю-ууу!

И перед бомбоубежищем, куда побежал фарар, багрово-черным смерчем взметнулось все, что было твердью.

— Фарар! — горестно воскликнул директор и, набожно перекрестившись, тихо промолвил: — Царствие ему небесное…

Машина вильнула за лесок. Из-за тучи пыли не видно было больше каменного дома. Бомбы падали теперь впереди. И вдруг после очередного удара неподалеку раздался такой взрыв, что машина, казалось, подпрыгнула. Небо впереди вспыхнуло багрово-сизым пламенем и затрещало, заухало, застонало.

— Бензосклады горят! — в ужасе сообщил директор водителю.

Но тот спокойно ответил, что это далеко от их дороги, и еще прибавил газу.

А Петраш и Богуш, высовываясь в окна машины, кричали краснозвездным самолетам:

— Еще! Еще!..

— Давай! Давай!..

— Сидели бы тихо, а то накличете беду, — робко проворчал хозяин машины, вытирая мокрый лоб.