Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 17)

Закончив писать, он протянул свою авторучку баче и глухо, как в бочку, пробубнил:

— Право же, пан Лонгавер, только уважение к вашей старости удерживает меня от взимания штрафа за такое браконьерство.

— Побойся бога, Яро, какое же тут браконьерство! — беспомощно развел руками Лонгавер. — Это же хворост. Хворост! Никогда на моем веку за хворост не штрафовали. — И раздумчиво добавил: — Разве что Гитлер придумал из хвороста делать порох?

Иланка обрадовалась, что старик так уел неумолимого лесного жандарма.

А горар, молча проглотив пилюлю, собрал свои бумаги и ушел, чуть слышно буркнув на прощание:

— Не советую употреблять имя фюрера всуе…

— Противнейший человек! — вслед горару бросила Иланка.

— Служака! — сердито добавил бача и пригласил гостью к столу.

Стол, как и вся мебель в этом доме, был почти черный. Не выкрашенный черной краской, а просто потемневший от времени. Да и сам бача почернел, видно, от того, что по целому лету жил на вершинах гор, под самым солнцем, где его обжигало и обветривало, как одинокое дерево. Лишь брови да жиденькие волосы, слипшиеся на затылке, были сизыми, а бородка серенькая. Старик он милый, тихий, взгляд теплых глаз — добрый, располагающий. Такому можно доверить любую тайну. Рассказала ему Иланка все, что случилось, и вздохнула.

— Знала бы, где партизаны, ушла бы к ним! — с отчаянием и слезами призналась она.

Выслушал ее бача молча и, казалось, безучастно. А когда закончила, встал, походил по комнате, закурил свою трубку — большую черную загогулину из корневища.

— Опасный для народа человек этот Иржи Шробар, — огорченно заговорил старик. — Таких сейчас на тысячу словаков один, не больше. Но есть. Не перевелись еще.

И опять замолчал надолго. Наконец, сочувственно посмотрел девушке в глаза, спросил, не может ли она еще хоть немного поводить Шробара за нос.

— По утрам в горах уже слышно советские пушки, — заметил он. — Потерпела бы! Ну еще хоть немного, чтобы не накликать на себя беду.

СУББОТНИК В ТЫЛУ ВРАГА

Костра в эту первую ночь партизаны Егорова не разводили, хотя всем хотелось поесть горячего, разогреть консервы, выпить чайку. Горячее было необходимо прежде всего самому командиру, который за годы партизанской жизни уже испортил свой желудок. Но он-то и не разрешал разводить огня, чтобы не привлекать внимания. Ведь слишком многие за день узнали об отряде советских десантников. И местные партизаны, и чабан, и добровольные сборщики мешков с грузом, сброшенных со второго самолета и разлетевшихся по всей округе.

Выставив караул и поужинав консервами с сухарями, партизаны стали укладываться спать на низенькой, но густой мягкой траве — лакомом корме овец. Мешки с грузом служили подушками.

Завтра эти «подушки» придется припрятать где-нибудь в расщелине скалы, а с частью взрывчатки отправить группу или две на подрыв железной дороги, по которой здесь день и ночь беспрепятственно идут на восточный фронт немецкие поезда. Завтра же необходимо установить связь с подпольщиками. Да многое надо успеть сделать за один только завтрашний день, а главное — выйти из района приземления, который может быть уже оцеплен.

Так думал Егоров, чувствуя, что сон от него далек, как эти звезды на чистом, бесконечно глубоком небе. Небо здесь словно подогрето, а звезды будто промыты и кажется, что они ближе к земле, чем на Украине. Видимо, от того, что воздух в горах разреженный.

Эти размышления командира прервал автоматчик Строганов. Он был сегодня разводящим. Уходил с караулом, вооруженный автоматом ППШ, а вернулся опоясанный крест-накрест лентами с патронами и со шкодовским ручным пулеметом на плече.

— Кого обезоружил, Павел? — шутливо спросил Зайцев, находившийся рядом с Егоровым.

Но Строганов ответил не ему, а, обращаясь к командиру, доложил:

— Вернулся тот мужик, что первым привез на бричке мешки с грузом, Шагат. Он с сыном и еще одним парнем. Принесли вот этот пулемет и несколько ящиков патронов к нему. Говорят, у них есть очень важное и срочное сообщение для вас, товарищ командир.

— До утра не могли подождать? — вспылил один из десантников.

— Я предлагал им отложить до утра. Говорят, нельзя откладывать, может случиться беда, — пояснил Строганов.

— Григорий Сергеевич, как быть? — обратился к комиссар Егоров.

— Да пусть ведет их сюда. Лагеря у нас еще нет, скрывать пока нечего, — ответил Мыльников.

— А численность отряда?

— Откуда им знать, что здесь мы все, кроме Мельниченко, — заметил начальник штаба.

— Ржецкий прав, — сказал Егоров и потребовал привести Шагата-старшего.

Тот утром показался человеком угрюмым и немногословным, но сейчас довольно подробно рассказал о том, что по приказу из Братиславы Прашиву окружают войска, чуть ли не целая дивизия. Он передал совет Владо уходить вниз и ни в коем случае не пытаться укрыться где-то в горах или занять оборону. Уходить Шагат советовал немедленно, потому что завтра, когда окружат горы, будет поздно.

Егоров попросил Подгору поговорить с Шагатом по-словацки, узнать все детали этого тревожного сообщения. А остальным приказал готовиться в поход. Лишний груз велел закопать в таком месте, где не подмочит никакой дождь.

— Почему же те, — Егоров имел в виду местных партизан, — нас не предупредили?

На этот вопрос Шагат ответил, что Владо послал своего связного Ежо, да Строганов, стоящий в дозоре, сюда не пустил.

— Ежо? — удивился Мыльников. — Ведите его!

Оказалось, что Ежо знает столько же, сколько и Шагат. Его Владо послал только для того, чтобы Егоров поверил Шагату. Владо рекомендовал Шагата как лучшего проводника, который сумеет вывести отряд из любой облавы.

Через несколько минут тяжело навьюченный отряд шел гуськом за Шагатом и его сыном, которые взяли на плечи самые тяжелые вещи партизан.

Владо наказал Шагату-старшему поделиться собственным опытом выхода из окружения в горах. Не искать неприступных скал или тайников в пещерах, наоборот, идти навстречу облаве, спускаться в ущелье. Немцы на гору, как правило, поднимаются хорошо протоптанными тропами. А уж на вершинах разворачиваются в цепь.

Сейчас Шагат-старший уводил отряд вниз по одному ему известным дебрям. Так уже дважды он уберег от эсэсовцев отряд Величко, так спас Белика, приземлившегося на день раньше Егорова.

Вскоре добрались до берега небольшой, но шумной, заваленной камнями речушки, обросшей мелколесьем.

Шагат, Сенько и Зайцев шли впереди, метрах в ста.

Речка круто повернула на восток. Берег стал узким, а слева поднялась высокая, почти отвесная гора, покрытая старыми покореженными соснами. И вдруг с этой горы быстро спустился, почти скатился человек. Партизаны невольно глянули вверх, каждый вскинул свой автомат. Но никого больше не было на крутизне. А человек выскочил из хвойничка, отряхнулся и встал перед партизанами по стойке «смирно». Проводник с Зайцевым и Сенько тем временем ушли вперед.

— Товарищи, я прошу прощения, — почему-то догадавшись, что перед ним русские, виновато заговорил незнакомец, совсем еще не старый, но очень усталый и, видать, много переживший человек. — Я баняр, вы меня не бойтесь.

«Баняр», — мысленно повторил Егоров, стараясь сообразить, что это значит. Его выручил Подгора, спросив незнакомца, в какой бане тот работает.

— В гандловской.

И тут Егоров вспомнил, что баня по-словацки шахта. Значит, перед ним шахтер. Если это действительно рабочий, то свой человек. Но поди ты, залезь ему в душу. Несколько успокаивал рискованный бег того с головокружительной высоты. Враг едва ли нашел бы разумным появиться в отряде партизан таким способом. По одежде он, можно сказать, только из шахты. За ушами — угольная пыль. Видно так въелась, что уже не отмывается.

— Ну, так в честь чего вы совершили этот беспарашютный прыжок? — спросил Егоров, глядя в простодушные глаза шахтера.

Подгора на всякий случай стал наблюдать за горой, держа автомат на изготовку. А Мыльников жестом послал вперед двух бойцов, чтоб предупредили проводника и разведчиков.

— Мы шли на работу в Гандлову. Ян Дворский, Ян Шибо, Ян Шешера и я — Ян Налепка, — начал рассказывать шахтер. — И тут узнали, что в горы идут солдаты ловить партизан. Тогда побежали назад, в деревню. Там у нас винтовки спрятаны и гранаты. Мы забрали оружие и вот повезло — увидели вас. Вернее, услышали. Шорох…

— Шорох — это плохо, — заметил Егоров. — Для нас плохо.

— Нет, вы шли совсем тихо, гардисты не услышали бы, — постарался успокоить его шахтер. — Но мы люди здешние, разбираемся в лесных шумах…

— А где оружие? — спросил Егоров.

— У моих товарищей. Они меня послали договориться с вами. Да вы не думайте, мы не будем спрашивать, куда идете и где ваша колиба. Просто хотим предупредить вас: если что случится, помните про нашу деревню и нас четверых. Нас так и зовут — четыре Яна. Найдите любого. Сделаем для вас все, а если в бой, хоть сейчас! — закончил шахтер.

— Ну раз вы такой решительный народ, давайте зовите всех, будем знакомиться, — предложил Егоров.

Налепка ударил палкой о ствол сосны, приютившейся под кручей, и через несколько минут сверху тем же способом, как он сам, прибыло еще трое. У всех были винтовки. А у одного под курткой висел еще и автомат, который он тотчас отдал Яну.

Перезнакомившись с шахтерами, командир отряда сказал Яну Налепке: