Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 16)
— Знай, что я никогда не уважала тебя, а теперь просто презираю! Прихвостень фашистский!
— Если ты знаешь, кто его выкрал, скажи и я уйду, — взмолился Иржи. — Сейчас там допрашивают доктора. Меня чуть не застрелили, послали искать… Хотят, чтобы я сознался, что оклеветал уважаемого доктора… Теперь спасти меня можешь только ты! Учти, нас обоих расстреляют, если не найдут того русского…
— Так уж и расстреляют! — возразила Иланка, явно дразня потерявшего голову гардиста.
— Меня пошлют на восточный фронт, а оттуда живыми не возвращаются… А тебя — в Германию! — и он окинул ее пристальным взглядом с ног до головы.
Она только усмехнулась.
— Дура! Вот дура! — обхватив руками голову, Иржи застонал. — Ну что с тобой поделаешь? Ладно, Илка, пошумели и довольно, — вдруг сменил он тон. — Теперь давай подумаем серьезно, дело-то не шуточное.
— Я все давно обдумала! — с готовностью ответила девушка. — Каждый раздает свои долги. Ты — Шане Маху, министру внутренних дел. Я — людям, которых Шане Мах берет за горло.
— Подумай, что ты говоришь! — замахал на нее руками Иржи. — Не дай бог кто услышит!
— Самые страшные уши вот они! — Она кивнула на него. — Да только всем рты не заткнешь, теперь все так думают и так говорят.
— Если б я тебя не любил!.. — тяжело вздохнув, с угрозой сказал Иржи и, не прощаясь, хлопнул дверью.
— Заявил бы в гестапо, — добавила Иланка вслед, — не только в жандармерию.
Когда Иржи Шробар подошел к жандармской станице, он столкнулся лицом к лицу с доктором Бернатом.
Учтиво приподняв шляпу, тот сказал тихо, так, чтоб слышал только Иржи:
— Вы таким способом, пан Шробар, хотели отблагодарить меня за спасение вашей мамочки? Да вы так и говорили: доктор, я вас отблагодарю очень щедро. Спасибо! — Спустившись с последней ступеньки крыльца, он добавил: — Теперь знаю, какова благодарность таких, как вы.
И ушел. Быстро. Независимо.
А Шробар вошел в кабинет Куни с дрожью в коленях. Что же теперь будет?..
Только бы не концлагерь. Лучше уж — восточный фронт. В России леса большие, можно где-то спрятаться, переждать, пока война надоест и тем и другим.
Куня устало смотрел на лежавшую перед ним бумажку — донос Шробара и никакого внимания не обратил на вошедшего. Лучше бы он метался по кабинету, кричал, звонил, отчитывал. Тогда сразу можно было бы понять, чем все кончится. А тут догадайся, как себя покажет этот замолкший вулкан!
В самый напряженный момент, когда Иржи готов был полезть в карман и достать старинный родовой кулон, которым он решил умилостивить начальника — подарить эту бесценную вещь, а потом упасть на колени, все рассказать, просить пощады себе и… если можно, ей, Иланке, Куня вдруг встал. Высоко задрав свой угластый подбородок, прошелся по ковровой дорожке от одного окна к другому, за которыми уже ярко светило полуденное солнце. И опять сел за стол, сказав многозначительно:
— Ну, Иржи, счастье твое, что мы не доложили начальству о поимке важного государственного преступника. А то получили бы в награду намыленные галстуки на шею.
— Да, — свесив голову, чуть слышно ответил Иржи, в душе чувствуя, что все кончится не так уж плохо.
— Да! — передразнил его начальник. — А что да, и сам не знаешь!
— Чего уж тут не знать — поймал и выпустил…
— Поймал! — презрительно скривив тонкие губы, протянул Куня. — Кого поймал! Вот, посмотри сам. Сличи фото. — И начальник поднял листок бумаги Иржи, под которым лежало с десяток фотокарточек.
Иржи сделал робкий шаг к столу, все еще не веря, что роковая минута миновала. Посмотрел на фотографии, разложенные веером.
— Присмотрись, твой раненый похож на одного из тех, кого разыскивает велительство?
— Тут действительно нет его. — Иржи виновато пожал плечами. — У него лоб сократовский.
— А кто его видел близко, кроме тебя и твоей Иланки? — задумчиво спросил начальник.
Иржи тут же сообразил что к чему, и с готовностью Швейка ответил: лицо раненого рассмотрел не очень хорошо, можно сказать, совсем плохо…
— Ты соображаешь, Иржи! — добродушно улыбнулся Куня и, сощурив хитрые каштановые глаза, почти шепотом разъяснил, что важнее всего теперь стоять на одном: никакого русского вообще не было. По ошибке за него приняли малознакомого человека из далекой деревни. Жил он тихо-мирно. Пахал свое поле, да сапоги чинил по вечерам. Начальству глаза не мозолил, вот и приняли за чужого, когда увидели впервые, да еще с перебитой ногой.
— Пан врхний, вы гений! — воскликнул Иржи неожиданно для себя.
— Мы оба будем гениями, когда его снова поймаем! — совсем уже другим тоном возразил начальник. — А ты вот что… Мы тут у себя посоветовались и решили, что после такого таинственного исчезновения твоего пленного тебе лучше на время из местечка уехать. Как бы тут друзья этого хромого не пристукнули тебя.
— Вы правы, пан врхний. Спасибо за добрый совет. Я сегодня же переберусь в Мартин.
— Да, там тебя гардисты пристроят.
Иржи решился и попросил вернуть ему его «нелепую», как сам назвал, докладную.
— Устраивайся в Мартине, а через время приедешь, заходи ко мне, сожжем ее вместе за бутылкой сливовички. А пока пусть полежит в моем личном сейфе. Мало ли что…
Настаивать Иржи не стал. Он знал, что Куня своих решений не меняет.
Из жандармской станицы Иржи забежал к Иланке и объявил, что они уезжают с матерью в Мартин и что она, Иланка, должна следовать за ним, если не хочет попасть в Германию.
— Устрою тебя там на работу. Сниму комнату, если не захочешь сразу обвенчаться, — бросил он уже с порога.
Иланка даже сама не знала, почему она всем своим существом на стороне тех, кто борется с фашистами. И подруги ее настроены так же. Даже советскую песню поют про Катюшу.
Первой «Катюшу» запела Соня, бывшая секретарша жандармской станицы. За это ее и выгнали с работы. Самая боевая девчонка в местечке, она всегда первой узнавала всякие новости.
Конечно, Соня была бы сейчас добрым советчиком в беде Иланки. Такая отчаянная пойдет на все. Но слишком она языкастая…
Самый надежный советчик в этом деле, конечно же, бача Лонгавер. Он как раз дома — когда началась облава на парашютистов, пасти овец в горах запретили.
Иланка вспомнила случай. Случай навсегда прославил Франтишека Лонгавера, как человека, который не остановится ни перед чем ради спасения попавшего в беду.
Было это давно, лет десять тому назад. Иланка еще не ходила в школу. Но она уже все понимала.
Как-то летним вечером, когда бача спускался с гор со своей отарой, в поселке поднялся переполох — жандармы на мотоциклах гнались за кем-то. Беглец, который тоже был на мотоцикле, успел проскочить мостик через горный поток, а жандармам, спустившимся с горы, овцы загородили дорогу. Те сигналят во всю, а овцы с моста не могут ни в сторону податься, ни вернуться обратно, так как задние их подпирают.
Бача узнал беглеца. Это был коммунист, осужденный на долгое заключение и каким-то чудом вырвавшийся из тюрьмы. Лонгавер шепнул ему, чтобы бросил мотоцикл в кустах и убегал в горы. Тот послушался. И вовремя — жандармы уже прорвались сквозь отару овец. Но пока они заводили свои мотоциклы, пока те набирали скорость, бача успел столкнуть мотоцикл беглеца в пропасть, на дне которой шумела речушка. Выйдя навстречу жандармам, он закричал:
— Изверги! Что ж вы делаете? Человека убили!
Жандармы опешили. Кого и как они могли убить на расстоянии, если даже не стреляли?
Лонгавер пояснил:
— Мальчишка, за которым вы гнались, как псы за кроликом, сорвался в пропасть вместе с мотоциклом.
— Хорош кролик! — огрызнулся один из жандармов. — Коммунист, а не мальчишка!
Тут же бросили они свои мотоциклы и подбежали к пропасти, где увидели переднее колесо затонувшего мотоцикла. Колесо быстро крутилось, вращаемое течением.
Жандармы до позднего вечера искали труп беглеца. Наконец заподозрили, что тот не разбился и ушел, а старик их просто одурачил. Три дня держали его в жандармской станице. Выпустили чуть живым. После этого бачу Франтишека в селе стали считать чуть ли не святым, пострадавшим за доброе дело.
Теперь Иланка направлялась к домику, который стоял на самом краю местечка, у ручья, и считался пограничным жильем между соседней деревней и местечком. И фундаментом и задней деревянной стенкой он врос в гору, покрытую непролазным ельником.
Бабички Мирославы не было дома. А за столом, несмотря на раннее утро, рядом со стариком Лонгавером сидел лесник. Недолюбливала Иланка этого человека: для каждой власти он старается одинаково.
При Масарике за одно срубленное деревце мог затаскать человека. И теперь, когда уж и слепому видно, что немцы могут рано или поздно весь лес из Словакии вывезти, на расплод не оставят, еще больше усердствует.
Вот и сейчас, что его привело в такую рань к старику? Наверняка придрался за какую-нибудь березку…
Хозяин гостеприимно предложил Иланке чашку кофе, мол, угощайся, пока я отвяжусь от этого лесного жандарма. А сам вернулся к горару, перед которым лежал большой лист бумаги, исписанный мелким, царапистым почерком. Иланка с сочувствием посмотрела на бачу, который робко присел на краешек стула, словно пришел в чужой негостеприимный дом, и виновато теребил свою щуплую серенькую бородку.
До чего несимпатичный этот горар. Лицо сухое, постное, щеки втянуты внутрь, как у голодающего. Видно, от злости высох.