Андрей Друд – Таежная хмарь (страница 3)

Кабальные побрели дальше по тракту, а Хлопьев задумался: а не о той ли горе говорил вогул, куда их сейчас гнали?

«Ну и дремучий же народец тут обитает», – с восхищением подумал он. После вынужденного «затишья», проведенного среди покрывающихся плесенью от промозглого климата стен Артиллерийской канцелярии, новый край, полный своих легенд, верований и темных дел, был для него как глоток свежего воздуха. В тот момент он был готов расцеловать Василия Никитича за то, что дал ему возможность принять участие в таком приключении!

***

Рудник, куда привели работных, находился в лесу неподалеку от широкой реки, пересеченной ватажкой на специально заготовленных для такой цели плотах. На площадке, окружавшей невысокую гору, нутро которой терзали кирками и ломами задыхающиеся от пыли рудокопы, были срублены под самый корень косматые деревья, успевшие повидать бродивших средь них белоглазых чудей – прииск стоял на месте копей древних жителей Каменного пояса, канувших в Лету с приходом чужеземцев. Кругом стояли плавильные печи, горны; в стороне виднелась груда отработанной породы. Кипела работа: из колодца шахты с помощью горизонтального ворота наподобие колодезного, тянули груженную наломанной рудой железную бадью за пропущенную через ее петлю цепь; кузнецы обжигали сложенное гуртом сырье; погоняемые возчиками взмыленные лошади, запряженные в крепкие телеги, тащили готовую руду по изъезженной лесной дороге.

– Ну-с, полезай! – прикрикнул до того обходительный конвойный, являвшийся в троице служилых верховодом, указывая дулом фузеи на уходящую вглубь горы штольню. Над ее зевом распростерлась воротина из бревен, удерживаемая на весу толстыми веревками, концы которых узлами были накинуты на два врытых в землю железных столбика.

– А как же передохнуть после дороги, перекусить? – попробовал возмутиться кто-то из толпы.

– Хватит с вас отдыху – и так задержались! А перекусите внутри, там же и водицы напьетесь!

– Да что же вы людей внутрь на ночь глядя гоните, – попытался вразумить служилого Савелий. -Несколько десятков верст отмахали, а вы еще и работы от нас какой-то ждете!

Остроносое лицо служилого вытянулось, глаза запылали огнем, рука потянулась к поясу, где висела шпага.

– Это кто у нас тут такой радетельный? – послышался вкрадчивый голос позади поручика.

Обернувшись, Савелий увидел заводского приказчика в просторной белой косовортке из хлопка, которая, несмотря на свободный покрой, не скрывала нависающего над поясом брюха.

– Вы, наверное, не совсем понимаете, – обращаясь к новоприбывшим рудокопам начал приказчик, встав перед Хлопьевым и уперев мясистые руки в бока, -что отныне себе не принадлежите, а являетесь частью завода. Голова его – горный начальник, а вы – руки и ноги. Что голова решит, то и будете делать бестрепетно: не спорят же ваши члены, когда вы хотите сделать что-то! А уж коли рука или нога свою волю обретет, так небось отрубите ее не мешкая, чтоб жить не мешала? – приказчик в упор уставился на поручика. -Кто будешь таков? – прищурившись, спросил он Савелия.

– П… приписной Хлопьев! – чуть не выдал себя поручик, привыкший представляться перед начальством как того требует Устав.

– Тебе, варнак, устанавливаю двойную норму до конца месяца – не будешь выдавать десять тачек в день, неба над головой не увидишь!

Сжав зубы от обиды, поручик со своими спутниками пошел к темнеющему входу в шахту. Как только последний работный скрылся в чреве горы, узлы, удерживавшие воротину распустили, и раскрытая пасть штольни позади Хлопьева захлопнулась, отрезав последний свет напоследок выглядывавшего из-за окоема солнца.

3

Поручик уже давно потерял счет времени: из-за невыполнения установленной приказчиком нормы, он не выходил из-под земли столько, что горная пыль въелась в кожу и легкие, заставляя то и дело заходиться жутким кашлем; зрение ослабело из-за вечного сумрака, лишь слегка разгоняемого жутко чадящей сальной свечой в фонаре на поясе; кожа на ладонях ороговела от постоянной работы киркой. Ему казалось, что весь мир сузился до забоев и ведущих к ним низких, вынуждающих ходить пригнувшись тоннелей, чьи своды подпирала деревянная крепь, местами прогнившая и грозившая надломиться в самый неподходящий момент. Иной раз, проходя по одному из множества тоннелей, поручику казалось, что трухлявые бревна так и стонут от непомерной тяжести, давящей сверху. В такие моменты он инстинктивно ускорял шаг и пытался пройти как можно дальше, отлично понимая, что это абсолютно бесполезно: если свод не выдержит веса земных масс в одном месте, то в считанные мгновения обрушится весь тоннель, а за ним – и все соседние.

«Служил ли я в армии, бывал ли в Петербурге?» – молотя киркой по нехотя отделяющейся от пласта породе, думал Савелий. «Может, я всегда был приписным крестьянином, вынужденным горбатиться на барина, а воспоминания о прошлом – лишь морок, дарующий ложную надежду, что выберусь отсюда когда-то? Или где-то рядом бродит коварный „горный дух“, при вдыхании коего пьянеешь хуже, чем с хмельного, да еще и видеть начинаешь то, чего нет?».

Единственной отдушиной, помогавшей окончательно не помутиться разумом для Савелия был кусочек неба, который он видел из колодца с бадьей, куда грузили наломанную руду. Проблема была в том, что к бадье приставники допускали только тех, кто вез полную тачку породы – остальных плетями гнали добирать норму, – а у Савелия, не привыкшего к подобной работе, тачку получалось наполнять, от силы, раза четыре за день. Впрочем, даже те несколько минут, что он проводил подле бадьи, как можно медленнее выгружая содержимое рудничной тачки, помогали ему на какое-то время придти в себя и, скрепя сердце, идти в глубины чудских копей, помня о задании Татищева.

Гора был пронизана тоннелями, ведущими на большую глубину. Из разговоров других шахтеров Хлопьев узнал, что большая часть подземных путей была проложена не заводскими работягами, а древними народами, первыми начавшими вгрызаться вглубь твердыни. Поговаривали, что в отдельных далеких местах есть гезенки, ведущие еще ниже – оттуда временами доносился неясный шум, который списывали на подземную реку. Об этих спусках приказчик и его присные ничего не знали, потому что в шахту столь глубоко идти боялись – мало ли в тенях озлобленного люду может притаиться и обиду выместить, – а шахтеры, по доброй воле, соваться туда и не собирались.

В один прекрасный день, когда крепь тоннеля, по которому шел поручик, вся гулко загудела, а одна из скоб, удерживавших бревна между собой, звонко лопнула прямо над головой Савелия, он, что есть сил рванул прочь, побросав тачку и инструмент. Спустя несколько минут панического бега, Савелий, к своему удивлению, оказался подле колодца с бадьей. Не помня себя от страха, он бросился к изумленному приставнику, схватил того за полы кафтана.

– Выпусти, братец! Нет сил больше в этой темнице томиться!

– А ну отойди! – служилый оттолкнул поручика и огрел его по спине плетью. -Где твоя кирка, олух?!

– Доложи обо мне Василию Никитичу, – корчась от боли, взмолился Хлопьев. -Я по его наказу здесь нахожусь! Сектантов ищу…

– Что ты говоришь! – загоготал приставник. -А я здесь, по наказу Петра Ляксеича, тебя сторожу! – трехвостка полетела в сторону Савелия, доставая его по плечам, голове, лицу.

Прикрывая глаза, Савелий побежал от ударов, по пути столкнувшись с голой по пояс чумазой фигурой, тащившей тачку к бадье.

– Ох ты! – приставник погрозил вслед убегавшему, но за ним не погнался: оставлять без надзора бадью было запрещено – не дай бог кто по цепи вверх выберется.

Поручик проносился туннель за туннелем, не помня себя от страха: ему казалось, будто бы везде деревянные опоры гудят и хрипят, возвещая о скорой погибели работного люда, разбросанного по всей глубокой шахте. Он был бы рад уже вернуться под трехвостку приставника, потому что колодец с бадьей представлялся ему единственным местом в копях, где можно было бы надеяться на спасение, но верный сподручник людской погибели – паника, – уже взяла на себя роль проводника и вела Хлопьева все дальше и дальше, заводя в совсем уж глухие подземные коридоры.

В одном из таких неизвестных проходов, где земляной пол был замусорен обломками породы, остатками сломанных рудничных тачек и изъеденными ржой инструментами, Хлопьев споткнулся о каменюку и, не удержавшись на обессилевших от долгого забега ногах, рухнул с высоты своего роста вниз, вдребезги разбив фонарь с вылетевшей прочь свечой, висевший на поясе холщовых штанов.

– Боже ты мой! – ахнул поручик.

Запасных свеч прижимистый артельный не выдавал; идти же в кромешной тьме на ощупь – глаз себе выколоть, либо забрести туда, где тебя вовек не сыщут.

«Ничего, не должен был я слишком далеко убежать» – лихорадочно рассуждал поручик. «Тут же забои кругом – покричу, кто-нибудь да услышит».

Но, сколько бы он не звал на помощь, никто не отзывался. Когда из горла в кромешной темноте чувствующего себя слепым Савелия начал исходить лишь жалкий хрип, паника, коварно заведшая его в безлюдные углы чудских копей и терпеливо ожидавшая своего часа на краю сознания, выступила вперед и начала заполнять разум, топя собой прочие мысли. А стоило руки попытавшегося ползти в обратном направлении поручика коснуться жесткой шкурки одной из крыс, что во множестве шныряли подле него в ожидании скорой добычи, остатки здравого разума покинули Хлопьева, и он, вскочив, побежал, спустя несколько мгновений ударившись лбом о низкий свод.