Андрей Бутко – Мотыльки Психеи (страница 2)

«Идея, что физически прошлого нет и быть не может, справедлива, если под этим прошлым имеется в виду объект, застывший в положении и состоянии, которое было 10-34 сек. назад. Ясно же, что в постоянно изменяющейся вселенной объект не может «застыть». Внутренние процессы физического тела, состоящего из атомов, не имеют права на остановку».

«Если электрон зависнет в некой точке своей орбиты, сохраняя прошлое состояние объекта, тело тут же исчезнет, поскольку именно орбиты электронов создают макро-объем. Раз частицы ушли из прежнего положения, то прошлое, как объектное состояние, исчезло. Оно невозможно. Возможно лишь текущее объектное состояние, которое человеческое сознание оценивает как сиюминутное, т. е. существующее в настоящем. Представления «раньше-позже» служат фоном для выделения сознанием фигуры «сейчас».

То, что мы называем «стрелой истории», это всего лишь субъективное ощущение. И возникает оно, когда сознание делит воспоминания об объектах и состояниях на условные последовательности, применяя к ним определение «раньше-позже» или производя сравнение образа всей истории в целом с сиюминутностью. Потому «стрела истории» не есть непрерывная стрела последовательностей, а лишь их сознательный образ с точки зрения «раньше-позже». Да и то, если приглядеться, становится ясно, что это не непрерывные последовательности, а весьма дырявые, фрагментарные дискретности».

«Конечно, человек может строить архитектурные памятники, которые будут стоять веками, писать книги и передавать знания и информацию из поколения в поколение. Но в конечном счете над всеми законами материального мира находится ваше сознание, способное к оживлению, а вернее, представлению перед вашим Внутренним Оком разных фрагментов бытия в виде образов, а всё, что воспринимается как единственно верный факт, на самом деле есть ваше чисто субъективное убеждение в истинности этого образа.

Мы уже говорили, что в информационном поле Земли работают удивительные законы, связанные с сознанием человека, с силой его мысли, внимания и самоощущения «Я» в целом. Реальность – очень гибкая и субъективная штука, больше похожая на волшебство, чем на то, к чему мы привыкли и что хотим видеть».

Тетушка, поначалу было притихшая и вслушивавшаяся в текст, со словами: «Какая-то занудь, это не для пляжа и не под пиво», отвернулась от меня в сторону леска. Я возразил: «Да ты послушай, ведь это интересно, и язык простой, популярный!» И пролистнул несколько страниц.

«Таким образом, мы можем отойти от представления времени как линейного процесса и рассмотреть другую концепцию движения событий, связанную с постоянным процессом «оживления» пережитых индивидуальных версий реальности и сотворения новых, чисто умозрительных, которые формируются из общего информационного поля, этакого «котла воображения» всех участников действа под названием «жизнь сознания на Земле».

Видя полное отсутствие интереса со стороны Тетушки, я отложил книгу и решил вернуться к ней как-нибудь потом, на досуге, а пока открыл еще одну бутылочку пива и завел разговор о том, что мне через пару недель исполняется сорок лет и надо бы подумать, как будем отмечать.

Так мы лежим, болтаем, пивко потягиваем, и вдруг на голубое небо набежали тучки. Тетушка говорит: «Ого, похоже, будет дождь!» «Не, – отвечаю, разомлев, сквозь томную дремоту. – Дождь бывает по ночам, а это так – облачка, сейчас разойдутся». Но, однако, начинает задувать ветерок, и небо хмурится быстро и тревожно.

«Давай-ка собираться, – говорит мудрая Тетушка, с тревогой вглядываясь в темнеющее небо. – Как бы не ливануло сейчас». Я нехотя поднимаюсь, все еще не веря в неприятный исход, и тоже смотрю на тучи. «А может, пронесет? Пойдем, вон, в сосенки переждем. Думаю, это ненадолго», – и начинаю собирать вещи.

Но только мы успели зайти под жидкую хвою молодых сосенок, как хлынул ливень, да какой! Не хуже ночного! Но в отличие от моих любимых теплых ночных струй, этот обрушил на нас непонятно откуда взявшуюся ледяную воду, а потом еще и начал сыпать горохом града, от которого жидкие сосенки никак не спасали.

Мы с Тетушкой, как были в купальных костюмах, накрылись с головой плащ-палаткой и стоим под сосенками, ждем, когда стихия утихнет. А она и не думает утихать, барабанит градом, поливает мощным холодным потоком на наше импровизированное укрытие, да еще и яростными порывами ветра задувает снизу под нашу палатку, студит голые ноги.

Народ весь с пляжа уже разбежался, но у них-то нет такой непромокаемой надежной плащ-палатки, а у нас есть. Стоим, ждем, подмерзаем. Скоро начинаем понимать, что уже околеваем от холода, а конца этому бедствию не видно. «Давай-ка, Тетушка, – говорю, – валить отсюда. Наверху у шоссе есть магазин, можем попробовать там укрыться и переждать ливень!»

И мы подхватываемся и, не вылезая из-под палатки, бежим как можем, мешая и толкая друг друга в тесноте плаща, сквозь струи дождя, выглядывая в щель между бортами палатки на залитую по щиколотку водой тропинку, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не свалиться в грязь. Так, с горем пополам, и добежали до магазина, вломились внутрь, а там уже и без нас мокрого народу с пляжа поднабилось. Высунули головы из ворота плаща, стоим, как двухголовый огр, оглядываемся, дрожим, как цуцики, не можем согреться, хотя в магазине душно от набежавших пляжников.

А магазинчик маленький, с одной стороны от входа до упора в противоположную стену – стеклянный прилавок со всякими колбасами, сырами и прочей гастрономией, а с другой стороны во всю стену стеллаж с хлебобулочными изделиями, чипсами и прочими нехитрыми снеками. А за спиной двух девушек-продавщиц, снующих за прилавком, зеркальный стенд со спиртными напитками.

Я говорю Тетушке: «Если немедленно не выпить водки, то так и не согреемся, а еще и заболеем, не дай бог!» Мудрая Тетушка кивает и начинает под плащ-палаткой натягивать на себя подмокший сарафан. Я, дождавшись окончания ее облачения, выпускаю ее на волю из-под плаща, а сам, шурша мокрыми полами, иду к прилавку, и, высовывая руки из прорезей, беру литровую бутылку водки, большой круг полукопченой колбасы, изрядный сектор ноздреватого сыра, банку маринованных огурцов, кирпич хлеба со стеллажа и так еще, кое чего по мелочи.

И прошу еще у девушек пару пластиковых стаканчиков. Девушки, глядя на мои покупки, участливо предлагают мне длинный нож, чтобы нарезать закуску, но я гордо отказываюсь – что-что, а нож-то у меня всегда при себе, мой надежный острый пчак в расшитых кожаных ножнах!

Устраиваем наши закуски на маленьком столике у прилавка для упаковки покупок, расстилаем пару бумажных салфеток, я отрезаю смачные ломти колбасы, сыра, хлеба, открываю банку с огурцами. Отвинчиваю крышку у бутылки с водкой и набулькиваю ее прозрачное содержимое в легкие стаканчики. Стукаемся белым пластиком и выпиваем за наше здоровье.

И тут оказывается, что водка мало что только не горячая – настоялась на стеллаже в жару! Ужас! Я подхватываю бутылку, завинчиваю крышечку и прошу девушек поставить нашу бутылку в их большой холодильник, а лучше в морозилку. Девушки – молодцы, понимают нашу беду и, смеясь, запихивают бутыль в холодильник. Ну вот, первый стакан мы уж как-нибудь допьем теплым, а уж дальше пойдет из холодильника худо-бедно! А пока закусим. И вроде бы и есть-то не хотелось, а под водочку, да с холода, аппетит разыгрался не на шутку, и я только успеваю подрезать колбаску и сырок, высовывая по локоть руки из разрезов все еще мокрой плащ-палатки.

После следующего тоста тепло уже побежало по жилам, начинаем чувствовать, что холод отступает, дрожь утихла, и появляется ощущение, что становится заметно теплее, и вообще – жизнь налаживается! Пожалуй, скоро можно будет натянуть штаны и вылезти из плащ-палатки.

Когда стаканчики опустели, одна из продавщиц выдала мне мою бутылочку из холодильника, и второй налив был уже заметно прохладнее первого, но бутылку я снова вернул в холодильник. Так, за приятным импровизированным застольем и непринужденной беседой, скоротали часок и заметили, что народу в магазине стало ощутимо меньше, а дождь на улице заметно ослабел.

Еще через полчаса над Рублевкой в разрывы между туч опять пролилось солнце, и можно было покидать наше временное уютное убежище, хотя уходить уже как-то и не очень хотелось. Но надо двигаться дальше. Мы забрали свою холодную бутылку из холодильника, собрали закуску и, поблагодарив девушек-продавщиц, выкатились на улицу. Солнце уже опять пригревало, от подсыхающего асфальта поднимался прозрачный пар, настроение было умиротворенным, расслабленным и бездумным.

Согласившись, что на мокрый берег речки возвращаться уже не тянет, мы перебежали Рублевку и двинулись мимо деревянных заборов, за которыми прятались в кустах сирени деревенские домики, в сосновый лес в сторону дома.

Углубившись в бор, дышащий свежестью и терпкими ароматами мокрой листвы орешника и сочной травы, мы натолкнулись на тропинке на двух девушек лет двадцати восьми-тридцати, в бриджах и легких, совершенно сухих, как ни странно, блузках, которые, озабоченно озираясь по сторонам, о чем-то горячо спорили, размахивая руками. Одна была худощавой, высокой, светловолосой, со спортивной фигурой, но, увы, не очень привлекательной, с длинным унылым носом, а вторая, яркая брюнетка, была невысокой, крепкой и, пожалуй, чуть полноватой, но с симпатичным личиком и с живыми черными глазами.