Андрей Бурдуков – Сварожичи (страница 1)
Андрей Бурдуков
Сварожичи
Глава
СВАРОЖИЧИ. НАСЛЕДИЕ
Книга первая. Частота пробуждения
---
«Мидгард — крайний мир Света. За ним — только Тьма. Мы — последние, кто помнит».
(Из летописных сводов, глава 1)
«Вода — идеальный носитель. Она не сопротивляется. Она запоминает».
(Из дневника архонта, запись 214)
«В 1979 году на берегу озера Севан советские учёные построили Суперметеотрон. Шесть реактивных двигателей от Ту-104, разогревающих воздух до 1100 градусов. Они думали, что управляют дождём. Они не знали, что дождь управляет ими».
(Из дневника Фомы, запись 3)
---
Пролог
Вода падала с неба уже третий час. Но это был не просто дождь. Это был приказ.
Тысячи лет назад, когда люди Расы Великой впервые пришли на Землю, они не знали, что этот мир станет последним. Они осваивали Мидгард, строили города, учили частоты, помнили Свет. А потом галактика качнулась — и Земля оказалась в Тёмном рукаве. Тьма пришла не сразу. Она просачивалась, как вода сквозь щели. И те, кто когда-то был светлым, стали её проводниками.
Архонты — не первые. Они — последние. Авангард Тьмы, который должен завершить дело. Земля — последний мир Света. И они хотят погасить его.
Но архонты не просто хотят погасить свет. Они завидуют ему. Потому что сами они — пустоты. Они не чувствуют, не любят, не страдают. Они существуют, но не живут. И эта пустота делает их жестокими. Они не могут создать ничего нового — только переписать чужое. Им нужен мир, в котором нет жизни, потому что жизнь напоминает им об их собственном бессилии.
Сергей Клыков стоял на крыльце своего дома в посёлке Листвянка и смотрел на Байкал. Озеро было серым, тяжёлым, без единой искры. Обычно в это время года вода переливалась синевой, отражала небо, играла с солнцем. Сегодня она была мёртвой.
Он сплюнул в сторону, поправил воротник куртки и шагнул под дождь. Капли ударили по лицу — холодные, но не ледяные. Слишком тёплые для конца сентября. Сергей поморщился, но не вернулся. Нужно было закрыть лодку на берегу — ветер разворачивал её, и она уже билась бортом о камни.
Он спустился к воде. Дождь усиливался — как будто кто-то поворачивал невидимый вентиль. И в этом усилении было что-то неправильное. Не ритм природы, а приказ. Сергей замер на секунду, прислушиваясь к себе. В голове — пустота. Не та, что бывает от усталости, а какая-то новая, вязкая, словно туман, который затекает внутрь черепа.
Он тряхнул головой, отогнал ощущение. Закрыл лодку, закрепил трос. Поднялся обратно к дому. Дождь хлестал по лицу, по шее, просачивался за воротник — и с каждым шагом он чувствовал, как внутри что-то тает. Как будто вода смывала не грязь, а его самого.
Он остановился на пороге.
— Сережа, — позвала жена из кухни. — Мокрый весь, заходи быстрее.
Он хотел ответить, открыл рот — и понял, что забыл её имя.
Не на секунду — навсегда.
Он знал, что это женщина. Что она ждёт его. Что она что-то говорит. Но имя… оно исчезло. Испарилось вместе с улыбкой, которую он хотел ей подарить. Он посмотрел на свои руки — они дрожали.
—Серёжа, ты чего?
Он шагнул через порог. В доме пахло ухой и хлебом. Обычный запах, тёплый, родной. Он сел за стол, взял ложку. Хотел сказать: «Нормально, устал». Вместо этого он улыбнулся. Той самой улыбкой, которая появляется на лице, когда тебя нет дома — но ты не понимаешь, почему.
— Всё хорошо, — сказал он голосом, который не принадлежал ему. Голосом, который был спокойнее, тише, удобнее.
Жена нахмурилась, но ничего не сказала. Поставила перед ним тарелку с ухой.
Он ел. Слышал звук ложки, плеск воды за окном, дыхание жены. Но внутри была тишина. Та самая, которую он никогда раньше не слышал.
Через неделю Сергей Клыков перестал выходить из дома. Смотрел на Байкал через окно. Молчал. Улыбался.
Через месяц он пропал. Ушёл ночью, когда жена спала. Следы вели к воде. Тело не нашли.
Байкал принял его. Как принимал многих.
Владимир узнал об этом через три дня после исчезновения. Ему позвонила жена Сергея — рыдала в трубку, говорила что-то несвязное про «странный дождь» и «пустые глаза». Владимир приехал в Листвянку через неделю, но следов уже не было. Только лодка, привязанная к пирсу. И тишина над озером.
Он стоял на берегу, сжимая в руках деревянную фигурку медведя — подарок Сергея, сделанный на прошлый Новый год.
— Прости, брат, — сказал он ветру и воде. — Я не успел.
Вода не ответила.
Но Владимир не сдался. Он искал Сергея ещё две недели. Обходил берег, расспрашивал рыбаков, проверял заброшенные избы. И однажды нашёл его — сидящим на камне у самой воды, с пустыми светящимися глазами. Живого, но не здесь. Тело дышало, но внутри было пусто.
Владимир не знал, что делать. Но он знал, кто может помочь. Фома. Бывший сотрудник ФСБ, старый друг, который ушёл в подполье и изучал аномалии. Если кто-то и мог понять, что случилось с Сергеем, то только он.
Владимир купил два билета в плацкартный вагон поезда Иркутск — Новосибирск. Сергея он усадил у окна, прикрыл пледом, чтобы никто не видел его пустого взгляда. Сам сидел рядом, держал друга за руку, говорил с ним, хотя знал — тот не слышит. Полтора дня стука колёс, смены пейзажей за окном, запаха угля и железной дороги. Сергей не двигался, не говорил, только смотрел в одну точку пустыми глазами. Проводница пару раз косилась на него, но Владимир объяснил: «Брат заболел, везу к врачу в Новосибирск». Она кивала, приносила чай и больше не задавала вопросов.
Когда они добрались до старой метеостанции в лесах под Новосибирском, Фома встретил их на пороге. Он посмотрел на Сергея, на его светящиеся глаза — и понял всё без слов.
— Программа, — сказал он. — Полная. Они взяли его целиком. Кто он?
— Сергей. Мой друг. Мы вместе работали на Байкале, собирали данные об аномалиях. Он вышел под дождь — и вернулся пустым.
Фома кивнул, помог занести Сергея в бункер.
— Я попробую что-нибудь сделать. Но я не обещаю.
Он спрятал Сергея в бункере. Дальше они будут искать способ вернуть его.
Владимир запомнил. И поклялся, что найдёт тех, кто это сделал. Даже если для этого придётся пройти через все миры.
---
Глава 1. Дождь
Баня пропахла берёзовым веником и сыростью — тем особым, тяжёлым запахом, который въедается в дерево на десятилетия. На крыльце два старых табурета.
На одном — Андрей Доронин. Он сидел, сцепив руки между коленями. Ему было сорок восемь, и возраст чувствовался не в лице — в глазах. Карие, внимательные, с той спокойной уверенностью, которая приходит только с годами и опытом.
Роста он был под метр восемьдесят три, но ширина плеч делала его ещё массивнее. Сто двадцать килограммов мышц и плотной кости — бывший троеборец, бывший боец. Даже в простой куртке чувствовалась мощь. Борода — густая, медного оттенка, с густой сединой на висках и в бороде — делала его похожим на старого варяга. Голова — коротко стрижена, тоже с серебром.
На другом табурете — Алексей. Он курил, не обращая внимания на дождь. Ему было сорок три, но выглядел он старше — седина густо тронула голову и бороду, делая его похожим на старого лесного отшельника. Серые глаза, внимательные, чуть уставшие, смотрели на друга с той особенной теплотой, которая бывает только у старых товарищей. Борода — густая, с проседью, закрывающая половину лица — придавала ему суровый вид. Ростом он был чуть выше среднего — метр семьдесят восемь. Крепкий, но не массивный — восемьдесят килограммов, привычных к лесной работе.
Табак тлел во влажном воздухе лениво, нехотя.
— Ты когда-нибудь перестанешь видеть угрозу во всём? — Алексей тушит самокрутку о край табурета. — Раньше, когда в спецбезопасности работал, я ещё понимал. А сейчас — баня, лес, дождь... Дай человеку отдохнуть.
Андрей не отвечает сразу. Смотрит, как тяжёлые капли разбиваются о бревенчатую стену.
— Я ушёл из безопасности десять лет назад. Не потому, что надоело. Потому, что понял: мы охраняем не людей. Мы охраняем тех, кто этими людьми управляет. А настоящая угроза всегда была не в террористах.
— А в ком?
Андрей поднимает лицо к небу. Молния освещает его — спокойное, твёрдое лицо.
— В тех, кто может переписать человека, даже не коснувшись его. В архонтах. Они не просто программируют. Они завидуют. Завидуют тому, что мы живём, а они — нет.
Алексей нахмурился:
— Ты думаешь, они способны завидовать?
— Дед говорил, — ответил Андрей. — Он говорил: «Архонты — пустые. Они смотрят на нас и хотят того, чего у них нет. Они не могут любить, не могут страдать, не могут умирать. Поэтому они ненавидят нас. Потому что мы — то, чем они никогда не станут».
Алексей затянулся, выпустил дым в дождь: