Андрей Булычев – Унтер Лёшка (страница 24)
Самым мудрёным было понять умельцу по пошиву кожаных изделий, что это за чудные кобуры такие от него требуются, но, уразумев и внимательнейшим образом выслушав Алексея, он попросил оставить ему пистолеты и метательные ножи.
– Это чтобы подогнать их под изделие лучше, вы же сами говорите, чтобы их выхватывать поудобней было.
Со штуцера же просто сняли мерку и попросили за всем этим зайти через два дня.
А вечером в команде была походная солдатская баня. Чуть в стороне от общего расположения войска, где было почище и не было тех смрада и вони, сопровождающих большие подразделения всех армий этого времени, егеря натянули две полотняные палатки. В одной, поменьше, они сделали парную, а в другой, стоявшей впритык к первой, разместили помывочную.
На разогретые на костре голыши плескали обильно водой и, прогревшись как следует, хлестали себя вениками из дуба и липы.
– Эх, берёзки здесь нашей не хватает, русской, мягонькой, духмяной, – крякали егеря исходя потом.
– Давай, давай, не задерживай обсчество, парься скорее! – галдел у парной палатки следующий очередной десяток.
И распаренные мужики неслись нагишом в Кагул – хороша водица, а у нас она всё равно лучше, тут ведь как в парное молоко ныряешь, до того озёрная вода под жарящем солнцем нагрелась. Мылись в мыльне из общей шайки и вёдер, натирая себя банным щёлоком и мыльной травой. А потом снова по очереди – в парную, чтобы хорошо пропотеть, ибо хороший пар на чистое тело лучше садится! В самом конце уже стирали исподнее и мундиры, снова окупывались и млели лёжа на прибрежной травке. Эх, и хороша жизнь!
– Ляксей Петрович, отойти бы надо, – попросил его после ужина с традиционным гуляшом-кашей Карпыч.
У раскидистой ивы с густой порослью Карпыч достал из-за пазухи кожаный мешочек-кошель в два кулака и предал его Лёшке.
– Вы у нас как бы за старшего в прошлом деле были. При вас и под вашим началом сей трофей нами и был добыт, значится, вам, стало быть, и решать, как нам его делить теперяча, – твёрдо сказал егерь и отступил к стоявшим рядом Макарычу и Тимохе.
Кошель был весьма тяжёлым. Лёшка развязал тесьму, и в его глубине сверкнул жёлтый металл – золото!
Он нахмурился и посмотрел на товарищей.
– Откуда это?
– Трофей этот боевой, Петрович. Он с боем нами на вражине пленённым был взят. Я когда того здорового янычарского полковника обыскивал и у него саблю с кинжалом отбирал, так и это кошель с пояса срезал. Всё равно ведь забрали бы всё это штабные, а так хотя бы тому, кто в деле был, по справедливости он достанется, – рассказывал капрал Макарыч. – Казачки так и вовсе вон из лагеря всю казну визиря растащили, и хрен что теперь найдут, а толку-то с тех казаков было, так, лишь одно мельтешение.
– Да не сумлевайся, господин сержант, что в бою взято, то и твоё свято! – кивнул Карпыч. – Тут всё по чести, мы же ведь не каты какие.
Лёшка подумал и принял решение: и правда ведь, не смародёрили же кошель с трупа, всё равно ведь какой-нибудь прощелыга со штаба отобрал бы всё и потом в кабаке или в карты прокутил, а так хоть в дело, добытое солдатику пойдёт, да на то же пропитание или лечение.
– Ладно, – кивнул он, – подстелите тряпицу на землю, поглядим, что там внутри есть… Да-а, неплохой улов, – протянул он.
На земле лежало двадцать золотых турецких пиастров, двенадцать с чисто арабской вязью, восемь английских гиней и ещё шесть каких-то непонятных европейских монет, два Елизаветинских и один Екатерининский русских двойных червонца. Тут же было десять серебряных австрийских талеров, несколько золотых колец, серёжек и цепочек. Небольшой горкой лежали поблёскивающие камешки, в них Лёшка не разбирался, знал только, что вот эти красные камешки вроде бы должны быть рубинами, а эти зелёные – изумрудом, ну и голубой был, наверное, топаз.
По всему выходило, что их егерская четвёрка стала обладателем большого богатства, а её прежний хозяин не доверял банкам или кубышкам и любил всё своё состояние всегда носить с собой. Ну вот, выходит, и поплатился за это. Теперь предстояла тяжёлая доля – разделить всё сокровище так, чтобы даже тени сомнений в нечестности или несправедливости не закралось ни в одну голову. И так ведь взрослые мужики доверились ему, молодому недорослю из дворян, а не скрыли и не поделили меж собой всё вот это вот втихую.
В итоге он поступил просто: разделил всё на четыре, как он посчитал, равные по стоимости кучки и повернул спиной к драгоценностям Карпыча.
– Чьё? – и он показал на одну кучку.
– Тимохино.
– Чьё?
– Ваше, Ляксей Петрович.
– Чьё…
Так каждый из присутствующих оказался обладателем своей личной доли добытого. Лёшке досталось пять золотых пиастров, две гинеи, три арабских, две каких-то непонятных европейских монеты и ещё два серебряных талера. Плюс к ним была цепочка и пара колец с серьгой, из камней же достались два красных, один зелёный и три голубых.
– Всё по чести, может, кто-то недоволен разделом? – и Лёшка оглядел всех стоящих.
Нет, вопросов ни у кого не было, всё было на глазах у каждого, и никаких вопросов тут в принципе не могло быть.
– Ну тогда слушайте меня внимательно, господа егеря, – и Алексей принял как можно более суровое выражение лица. – Мы только что поделили с вами по чести общий трофей. Добыли мы его в бою, и душа наша может быть на месте. Но знайте, если хоть кто-нибудь прознает об этом нашем золоте и каменьях, то ни одному из нас не жить. Такие ценности, если про них не держать строгую тайну, приносят их обладателем лишь одну смерть! Хоть один из вас сверкнёт хоть чем-нибудь при людях или даже втихаря будет разглядывать – так всех четверых нас насмерть зарежут, а перед этим ещё и огнём будут пытать. Тут в лагере лихих голов, особенно среди казаков или арнаутов, хватает, – стращал своих товарищей Лёшка. – Дело, конечно, ваше, как свои богатства употребить, но я говорю вам твёрдо: не спешите. Придёт время, и, может быть, вернётесь вы со службы домой, когда это пожизненное рекрутство отменят, и вот тут-то это ваше богатство вам и пригодится. Всё ли всем понятно?
Мужики прониклись. Они и сами видели, к чему приводит любая неосторожность в их жизни, а тут, при таком-то богатстве, нужно в сто раз ещё быть внимательнее. Правильно сержант говорит, нужно всё это хорошо запрятать, и им не светить.
– И ещё одно, – попросил слово Алексей. – По деньгам и каменьям – ладно, они-то ценности обезличенные, ну-у, как бы сказать проще, такие общие, что ли. А вот по вот этим вот золотым цепочкам, кольцам и серьгам – тут уж сами понимаете, братцы, их ведь кто-то перед этим носил, и как они в руке янычар попали, можете себе представить? Поэтому не знаю, как вы, а я их отдам в храм, не могу я их себе для мены оставить.
Егеря выслушали сержанта, посоветовались и решили поступить со своим так же.
– Петрович, тут тебе, это самое, сабля с кинжалом причитается ещё ко всему, янычарские. Мы уж тут сами так все решили, – и Макарыч, как видно, стесняясь, протянул Лёшке богато украшенную полковничью саблю с кинжалом.
– Хм, спасибо, – коротко поклонился Алексей, решив с этим не жеманничать, всё-таки от чистого сердца это ему солдаты дарят. – Саблю я возьму, занятная вещица, а этот кинжал пусть лучше у Макарыча будет, – и усмехнулся, – как-никак это ведь он того янычарского полковника обыскивал, да и кинжала у нашего капрала хорошего на поясе нет, а егерю он ведь, сами знаете, всегда в деле нужен.
Столовался Лёшка в солдатской артели, куда входила вся его четвёрка и ещё шесть егерей: Потап, Егор, Ермолай, Иван, Фёдор и Игнат. Очередным кашеваром на сегодня был Ермолай, и, пока все отдыхали, распаренные после походной бани, его густой бас от костровой поляны егерей доносился, наверное, аж до самых мушкетёрских рот.
– Ты бы готовил пошибче там, Ермох, народ ведь изголодался уже эту твою печальную песнию слушать, – крикнул своему закадычному дружку чёрный и кудрявый, как цыган, Фёдор.
– Вот и подошёл бы к костру, да и помог, чем вон, лёжа, с кошмы орать, – как ни в чём не бывало пробасил дежурный кашевар и снова затянул припев:
– Тьфу ты, – сплюнул Федька, – вот хошь беги от котла, когда наш Ермолка кашеварит. И ведь получается же повкусней, чем у некоторых, а он перед этим так грусти нагонит, как будто бы ты на поминках побывал.
– Ну ты в соседнюю артель переходи, ежели тебе тут не нравится, – подколол соседа худой и жилистый, с белыми, как лунь, волосами Егор.
– Да а толку-то, – хмыкнул Федька, – энти ж тоже по соседству, как и все мы, Ермолку слушают. Не-е, я уж лучше с вами, в нашей артели мне само обсчество по душе, а там какие-то злые все.
– Да это просто ты у нас балаболка, Федька, там-то тебя шпыняют, а тута у нас терпят, – махнул ему незлобиво рукой Карпыч.
– Ну да, а как мясца достать для артели или ещё чего полезного, так это Феденька, давай, давай, а как приветить меня по доброте сердечной, так сразу – Федька, уйди долой с глаз, – буркнул егерь и сделал вид, что обиделся.
На сегодня была всё та же мясная каша, как и обычно, правда, теперь хорошо сдобренная самим мясом, да и на жаркое, что томилось на раскалённых камнях, мясного сегодня тоже было в избытке. На поле битвы полегло или было изувечено множество коней, а солдат, как говорится, в еде непривередлив, и от любого мяса он никогда не откажется. Разделили всё поровну, в том числе и принесённый из тылового обоза каравай, и люди, месяцами грызшие сухари или лепёшки, с наслаждением теперь откусывали по малому кусочку от своей доли.