Андрей Булычев – Северная война (страница 17)
– Ни за что! – мотнул мальчишка головёшкой и припустился в сторону штаба.
– Эх, молодёжь, «ни за что» ещё говорит, молодо-зелено, – проворчал умудрённый жизненным опытом Оська и зашагал с лопатой на плече в свою казарму.
– Да ладно, дядь Матвей, опять, что ли наряд вне очереди Славка схлопотал? – удивлялся на следующий день в расположении казармы первашей Оська, – Вот ведь ему везёт как облупленному, что не вечер, так работу работает вместо отдыха!
– Да уж, трудолюбивый работничек, – усмехнулся взводный воспитатель, – Отличиться, видишь ли, он сегодня у нас захотел. Я на наклонных брёвнах их послал тренироваться перебегать, а перед тем говорю, чтобы лёд сверху у них скололи. Ну, этому-то ведь выделиться надо было перед всеми, по скользкому решил перед всем взводом побегать. Вот и набегался на синяк и на наряд вне очереди.
– Ну и суров же ты, дядька Матвей! Малец хотел себя мужчиной показать, а не слабаком, как обычно, а ты ему опять наряд влепил, – замотал неодобрительно головой Оська.
– Ну, ты там, советчик! – обозлился ветеран, – Сам-то давно ли по нарядам летал? Всё он советует мне тут.
– Виноват, господин сержант! Исправлюсь, господин сержант! Разрешите идти, господин сержант! – словно тупой болванчик с пустыми выпученными глазами забормотал Оська.
– Ну ладно, ты это, не дуйся на меня, – нахмурился взводный, – И не придуривайся тут, перегнул я, извиняй, если что. Но и меня ты тоже пойми. В мальчишках ведь не только решительность и смелость нужно вырабатывать, но и умение в подчинении приказам. Один раз он приказ не выполнит, и у него это легко прокатит, другой тоже так же удачно пролетит, а на третий уже такое может случиться, что весь его десяток или даже взвод от такого небреженья пострадает или даже кровью умоется. Сам ведь уже не головастик давно, в бою вон был, смерть видел, так что понимать должен! Мальчишка-то он неплохой, конечно, нашей ведь дружинной, воинской закваски парень, только вот надо всё его шелуху с него сначала снять и встряхнуть ещё, как следует, чтоб вся это его блажь напрочь отлетела. Вот и получится тогда из Славки вполне даже годный воин и командир. Подожди, он ещё тобой будет командовать, в походы ратью водить, – и улыбнулся эдак лукаво.
– Да я разве против, дядька, – усмехнулся Осип, – Пущай командует, тем более, если из пацана хороший командир потом получится. Где наряд-то свой отрабатывает ныне бедолага?
– Сегодня он на кухне трудится. Там, куда до него всяким там помощникам не добраться, – хитро улыбнулся пожилой наставник, – А то, знаешь ли, что-то со снегом у него уж больно легко начало в последнее время получаться. А на общей-то кухне Миронья махом любого постороннего помощника своей скалкой наладит, так что самому ему теперь там работать придётся, самому!
– Ну ладно, дядь Матвей, пора мне, – быстро засобирался покрасневший Оська, – Я ещё завтра вечерком загляну! – и выбежал из казармы на улицу.
В госпиталь усадьбы княжья чета засобиралась вместе. Идти до него было всего ничего, около трёх стрелищ по деревянным мосткам от княжьего теремка, что стоял в сосновом бору. Потом только через слободку пройти, и вот уже она, Андреевская крепость высится своими свежими крепкими стенами. А там по подъемному мосту вовнутрь и за бригадным штабом налево было уже лекарское царство. Командовала всей лекарско-медецинской частью сержант Елизавета Васильевна. В её введенье были и травница-повитуха тётка Агафья с парой сведущих в этом деле подручных бабулек, и десяток войсковых санитаров под командой капрала Екатерины, да ещё и два скотних лекаря из многоопытных степняков берендеев.
Княгиня сразу же ушла на женскую половину, а Давыд Мстиславович пошёл на традиционную пытку в лекарскую комнату, где каждый день безо всякого пропуска уже три месяца подряд его пичкали всякими горькими порошками, поили горячими травяными отварами и топлёным нутряным медвежьим да барсучьим салом. И кроме всего вот этого, заставляли его ещё подолгу дышать всей грудью над парящими горшками с чем-то солёным и весьма дурно пахнущим. К лечению пришлось отнестись со всей серьёзностью, один лишь раз князь решил пропустить процедуры, закапризничав с устатку, как к ним лично явилась главная лекарша поместья и что-то там долго объясняла Аннушке в женской светёлке. Последствия разговора были для Давыда весьма суровыми, и больше уже попыток пропустить лечения у него не было. Два раза в седмицу, помимо того, для него проводили особые банные процедуры, где князя натирали маслами, парили и мяли на горячих плитах дюжие парщики, распаривали затем в жарком и влажном хамаме и хлестали берёзовыми да можжевельниковыми вениками в русской парной.
Князь ожил, серость с его лица ушла, уступив место лёгкому румянцу. Не было уже того постоянно мучающего и надсадного кашля и той боли, что мешала ему дышать всей полной грудью. Уже пару раз порывался он закончить здесь всё и уехать к себе в Торопец, ибо душа болела за свою вотчину, и дел там было у него немерено. Но каждый раз он встречал суровый отговор Сотника и упрёк в том, что договор был лечиться до лета, а бросать начатое, так это «все труды, коту под хвост».
На прошлой же неделе после парилки сидели они в сторонке, завёрнутые в полотно, пили из канопок горячий травяной чай и смотрели, как с радостным смехом плещется в бассейнах детвора первого курса ратной школы, у кого этот день был помывочным.
– Привык Славка-то уже, Мстиславович? – спросил князя Андрей, видя, что тот внимательно наблюдает, как резвится вместе со всеми и его курсант княжич.
– Да привык почти что, Иванович. Первое время с воскресной побывки чуть ли не вожжами его гнать на понеделишное утреннее построение приходилось. Всё нытьём вон своим мать жалобил. Аннушка потом по пол дня в светёлке плакала, на меня словно на изверга глядючи. Ничего-о, сейчас уже сам бежит из терема пораньше, лишь бы в строй курса успеть встать. Дядька взводный Мартын молодец у него, никаких скидок для княжьей крови не даёт. Да я и сам его в том настойчиво просил. Теперича в субботу, после обеда, как на выходной прибежит, так до вечера про своих друзей школьных рассказывает, все трещит балабол, не умолкая. Да про науки дивные и всякие там проказы мальчишеские пересказывает. Как же, у него ведь теперь своё обчество, антире-есы, – пробасил князь с усмешкой.
– Ну вот, а ты всё уехать норовишь, – усмехнулся Андрей, – Не долечился сам, сын вон к новой службе привыкает, супруга опять же. хм. под постоянным приглядом тут. Так что, до июня, Мстиславович, извини, ты мой дорогой гость и пациент, м-м-м… правильней сказать, излечааемый, вот. Ну не шуточное же у тебя ранение-то было, никак его нам нельзя запускать, буквально ведь давеча в июне, вспомни, что только было-то?
– Ну да, доходил уже, считай, – кивнул сокрушённо князь и отхлебнул травяного взвара.
Посмотрел Андрей, как воспитатели повзводно заводят пацанву в парную, и сам вспомнил историю из той своей семьи такого теперь далёкого двадцатого века.
Дед его, Иван Платонович, великую войну встретил в сорок первом и прошёл её всю, обороняя Одессу и Кавказ. Освобождая от германцев и их союзников Донбасс, Украину, Польшу и все балканские станы. А победу встретил уже в мае сорок пятого в далёкой Австрийской Вене.
Воевал дед Иван простым солдатом, поэтому и хлебнул он окопной жизни изрядно. Не раз он был ранен в боях и контужен. Медали с орденом заслужил, но и болезнь грудную от всякой сырости и неустроенности пехотного быта там же заработал.
Демобилизовали его домой с первой партией, и вернулся он к себе в Башкирию на Южный Урал. На приёме у пожилого сурового доктора выслушал Ваня себе суровый приговор. Врач тот был сам из фронтовиков, поэтому юлить перед ним не стал.
– Прости солдат, – сказал он ему, – Судя по всему, тебе недолго жить осталось, все твои лёгкие хворобой поражены. Так что, приводи все свои дела в порядок, ну а там уж
– Всё ясно, – ответил солдат, одёрнул гимнастёрку и ушёл в родное село Аникеевку, что было в двадцати километрах от города.
Так бы и схоронили, наверное, Ваню под красной звездой, но дед Ахмет, башкир и друг отца, сказал фронтовику прямо:
– Жить будешь, парень, но для того перебирайся-ка ты в мой дом, туда, к овечьей кошаре. Будешь там помогать мне овец пасти и свою грудь как нам предки наказывали, будем править.
Август, осень сорок пятого, всю весну и всё лето сорок шестого года Ваня пас овец и ухаживал за ними на свежем воздухе. А ещё, прошу простить меня, уважаемые защитники животных, делал то, что и приказал ему делать для его лечения умудрённый вековым опытом старый башкир Ахмет. На тех холмах, где паслись овечьи отары, ловил он силками сусликов и сурков и вот их-то сало и жир, растопленный прямо тут же на костерке в консервной банке, пил горячим каждый день Иван.
Ни в коем случае не для совета, Боже упаси. Не говорю, что так можно лечиться, а только лишь, чтобы поведать реальную семейную историю, веду я сейчас этот рассказ.
Однако, в начале августа сорок шестого года опять пришёл фронтовик к тому же врачу, у которого был он всего-то год назад. Глазам своим не поверил, глядя на довольного и розовощёкого молодого мужчину, стоявшего перед ним, доктор. И ещё долго поражённо смотрел на рентгеновские снимки, когда тот ушёл к себе в деревню. Вот тебе и «Судьба-то судьбою, однако, человек ведь её сам своими руками строит.