Андрей Булычев – Северная война (страница 16)

По одной из главных рек Карелии Вуоксе, к замёрзшему Ладожскому озеру шёл большой зимний караван. На санях двигалось в сторону Великого Новгорода большое посольство от карельских родов. Шло оно с дорогими дарами и с предложениями о совместном походе с русской дружиной на своих обидчиков, на западные финские земли.

В одних санях под надёжной охраной везли шведского воина Лоренса, как доказательство злого участия соседского королевства в его враждебных делах на востоке.

Попутно, этим же караваном в свою бригаду возвращались с прерванной побывки два десятка карел, а с ними ещё два раза по столько же из тех молодых охотников, что шли проситься на ратную русскую службу. Пошло бы их и больше, но валитам самим были нужны хорошие воины, поэтому вырвались из родов лишь самые отчаянные и те, за кого поручились их семьи, отдарившись к тому же перед старейшинами мехами.

Глава 8. Князь и княжич Торопецкие.

В комнатах десятков было тепло и уютно. Третий курс ратной школы был по своей сути старшим. Впереди него был только лишь четвёртый – выпускной, а уже дальше шло только распределение по строевым сотням да сама служба в бригаде. Быт «старшаков» разительно отличался от быта «головастиков-первашей» или от тех же «скворцов» – второкурсников.

«Мелочь» располагалась в огромных комнатах-казармах на всю сотню курса. Койками им служили двухъярусные нары, тесно выстроившиеся по ней ровными линиями. Из личного же имущества были только стул-тумба с полочками внутри, ну и ещё форма – одёжа, что укладывалась ровненько ночью на эту тумбу.

«Старшаки» жили вполне себе, так скажем, по-барски. Каждый их учебный взвод занимал отдельное и довольно большое помещение, разделявшееся посередине тонкой перегородкой. У каждого десятка теперь уже было по своей отдельной комнатке, называемой здесь в школе необычно – кубрик. В общем коридорчике каждого старшего взвода стояла небольшая печурка, на которой всегда можно было что-нибудь приготовить или же, к примеру, разогреть. Да даже просто можно было её подтопить полешками и посидеть здесь же вечером рядышком, прижимаясь в блаженстве к её горячему каменному боку и отогреваясь после пронизывающих ветров полигона. Или же, отходя от лютой стужи ночной караульной службы, проводимой зачастую в секретах, среди лесных сугробов. Так-то тепла и пищи было, конечно, и так в достатке, никто даже и не думал жаловаться на какие-нибудь неудобства, но всё же, кто же из молодых и растущих парней откажется, когда от лишнего приварка, или же от душевной компании со своими верными друзьями товарищами, тем более возле своего уютного огонька. С теми ребятами, кто только недавно прикрывал твоё плечо в лютой битве и с тем, с кем ты делил хлеб/соль эти последние три года и, сроднившись так, словно бы родился с ними в одной семье.

Воинский порядок ребята давно не нарушали, словно сжившись кожей со своей службой, а взводные дядьки ветераны были уже для них больше старшими товарищами, чем суровыми и непререкаемыми командирами. Нет, «на орехи» от них порою, конечно же, доставалось. И пропесочить, пройтись по завравшемуся или провинившемуся курсанту они могли как положено и от души. Но всё равно чувствовалось, что ведут они себя с «третьяками» уже как с молодыми воинами, а не как с сопливой и глупой пацанвой. Да и шутки ли, весь третий курс одел по осени зелёные воинские погоны с беретами и щеголял теперь с колодками от медалей или даже крестов на куртках, а кто даже и планки за ранения одел.

Проявили себя, так сказать, заслужили! За дело перешли в разряд воинов «трятьяки»! Так что, было, было им теперь законное послабление, вот и пользовались они им по праву.

А ребята, и правда, изменились. Появилась в них какая-то хищная хватка и цепкость, глаз стал острым, а движения расчётливыми. Вроде бы и смеялись они так же дружно как раньше, и песни пели развесёлые, хороводились в слободке на отдыхе, а глаза-то всё видели вокруг, все они рядом примечали. Ухо каждый звук чувствовало и проверяло, а нет ли в нём опасности какой?

Или поглядеть на них при обязательной ежедневной пробежке. Бегут «перваши головастики», в разброд бедолаги бегут, топают, дышат в запале как загнанные лошади, гоношатся сами, шарахаются от каждого крика дядек воспитателей, мучаются малыши. А «третьяки» словно большой стаей волков бегут, след в след, ряд в ряд, только лишь глухое шуршанье меховых сапожек по прибитому снегу слышится. И улыбки у них искренние, когда их строй малышей «головастиков» обгоняет. Сами ведь такими были два года назад, что уж тут, помнят они всё.

Бежит Славка, сил уж нет дальше бежать, так бы и сел сейчас на обочине да взвыл бы по мамке с бабками и по былому своему привольному житью в княжьем тятином тереме. Третий месяц уже как притирается он к такой жизни бок обок с Ваньками, Никитками, Первушами да Вторушами из сиротских, крестьянских, посадских или дружинных пацанов. Не ладится служба у него, ничего-то у Славки не получается пока. Если бы не строгое тятино поучение, что знать он не хочет слабаков, да ещё пара его изрядных порок, когда он поябедничать на излишнюю суровость воспитателей к нему подошёл, так уже давно бы всё бросил бы и к мамане в терем сбежал. Но и тут всё было против княжича, понесла княгиня Анна, живя супругом Давыдом Мстиславовичем в отдельном тереме, что стоял совсем рядом с усадьбой.

Самому же князю стало гораздо легче от всего того лечения, что ему тут приписали, да ещё к тому же и весьма строго контролируемого.

«Вот, видать, и «спелись» родители, младшенького-то ожидаючи и уже заранее его любя, да забыв тут же про своего старшенького сына горемыку, отдав меня в суровое воинское обучение,» – всхлипывал на бегу от таких вот невесёлых мыслей и кручинился думая думу тяжкую княжич Славка.

– Подтянись! Ты ещё соплю на грудь повесь, будет она у тебя как медальная колодка на ней смотреться, – проревел вездесущий взводный дядька Матвей, а в строю звонко засмеялись.

– Весело вам огузки! А ну упор лёжа принять! Делай раз, делай два, девай раз, делай два, ниже грудь, ниже, снега все касаемся! – и опять понёсся отсчёт отжиманий.

«Тяжко, как же тяжко, теперь все из-за меня ещё вот мучаются, – думал маленький Торопецкий княжич, молча роняя слезинку в снег.

А мимо, шурша сапожками, пробегал ровный строй «старшаков».

– Ничего, ребята, держитесь, будет и на вашей улице праздник, всего через месяц рождественские каникулы, а уже через полгода в «скворцы» перейдёте. Держитесь, пацаны! – неслось от пробегающего мимо строя.

После ужина и часа обязательной чистки, подгонки, починки формы и уборки в спальном расположении, у «головастиков» была пара часов вожделенного свободного времени. Проводили они его каждый по-разному, но все с лёгкой душой, отдыхая от своих тяжких забот. А вот неудачники типа Славки проводили его кто с половой тряпкой, кто с ножом для чистки репы, а кто и вовсе с лопатой или метлой, отрабатывая полученные ими ранее «наряды вне очереди».

«Не управлюсь я до отбоя, опять этой ночью не успею выспаться,» – грустно подумал Славка и посмотрел на заметённую снегом дорожку, ведущую к зерновым амбарам.

– Что приуныл, Славка, а ну подвинься чуть в сторону!

Раздавшийся из-за спины голос заставил мальчишку вздрогнуть, и он с удивлением оглянулся назад. Позади, бесшумно подойдя, стоял крепкий и высокий парень лет эдак пятнадцати, в зелёных бойцовских погонах на полушубке с двумя лычками и с тремя курсовыми нашивками на плече.

– Двинься, двинься чуть левее говорю, ты что, весь плац собрался тут сегодня чистить?

Он взял наизготовку принесённую с собой лопату и споро ей заработал.

– Да не надо, я сам, – покраснел мальчишка и попробовал было боком отодвинуть помощника.

– Ты со мной что, тут побороться что ли решил, или тебе просто снега сейчас жалко? – буркнул третьяк и заработал ещё сильнее таким народным армейским инструментом.

– Ничего мне не жалко, чё его жалеть-то? Ещё столько же к утру нападает, – пробормотал Славка и тоже впрягся в такую ставшую уже привычной работу.

Не зря через семь с половиной сотен лет скажут, что два солдата и лопата заменяют экскаватор! Военные – это, братцы, сила! Уже через час вся та работа, которая у Славки бы растянулась часа эдак на три с хвостиком, была ими вся досрочно закончена.

– Давай, иди «наряд» сдавай дежурному командиру и быстрее бегом спать, – улыбнулся пацану разрумянившийся старшак, – Что, я сам не помню, как на своём первом курсе спать и рубать всё время хотелось? Все через это проходят, так что, нормально всё…

– Спасибо вам, господин капрал, – пролепетал еле слышно Славка, – У меня третий вечер уже в этих нарядах проходит, думал, что сегодня аж полночи тут ковыряться буду. Как вас звать, величать то?

– Да хватит тебе выкать-то уже! Осипом меня зовут, а друзья, стало быть, Оськой величают, – засмеялся «третьяк», – Держи руку, будем знакомы, Славка, – и он искренне улыбаясь, протянул ему свою.

– Вячеслав…Славка, – поправился мальчишка, вновь покраснев, и крепко пожал протянутую ему ладонь.

– Ну ладно, беги, давай сдавай уже наряд. Взвод-то какой хоть у тебя? – крикнул Оська вслед малышу.

– Двенадцатый, – откликнулся тот, останавливаясь.

– Ладно, беги, беги уже, завтра зайду вечером после приборки, гляди только новых нарядов не нахватай, – усмехнулся третьяк.