Андрей Булычев – На порубежье (страница 54)

Тиуру едва перевёл дух и пошёл по следам дальше. Из серой пелены тумана на его пути выступили трое — Митяй, его неразлучный друг Местята и бывалый пластун Путша.

— Чего нашёл, Тиуру, чего тут у тебя? — хрипловато спросил старший, присаживаясь рядом с карелом. Его лохматка сливалась с мокрыми ветвями, будто часть лесного убранства.

— След копыт свежий, — тихо доложил Тиуру. — И дым чую. Не костровой — гарь. Дан где-то близко ходит. Урхо послать к Варуну, пусть ведёт людей по тропе, сам впереди смотреть.

Дальше пошли вчетвером.

Переместившись на пару десятков шагов вперёд, Путша вдруг заскочил за куст и молча поднял ладонь — сигнал замереть. Затем жестами распределил роли:

— Тиуру и Местята — слева, через осоку, Митяй — со мной, справа, за ольшаником, — прошептал он еле слышно. — Держимся тихо, как рыси. Передвигаемся по три — пять шагов, потом — пауза, слушаем, смотрим.

Пластуны двигались плавно, словно перетекая от куста к кусту, прижимаясь к буграм и впадинам. Сырая трава глушила шаги, а изморозь, оседая на лохматках, делала фигуры почти неразличимыми. Тиуру и Местята скользнули в высокую осоку. Стебли шелестели, но не ломались — опытные руки обходили каждое хрупкое место. Они продвигались медленно: пять шагов — и замерли, вслушались; ещё три — припали к земле, вгляделись в серую пелену; ещё несколько шагов — и переползли по-пластунски, ощупывая почву перед собой.

Тиуру поднял руку: остановились. Он осторожно раздвинул стебли и выглянул. Впереди была узкая просека, тянувшаяся между густыми кустами шиповника и зарослей можжевельника. В тридцати шагах, наполовину скрытые ветвями, на ней стояли трое. Не всадники — пешие караульные. Один присел на корточки у небольшого кострища, — тлел лишь серый пепел, огонь же давно погас, — двое других неспешно прохаживались, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в туман.

Местята беззвучно извлёк нож, кивнул: «Бьём?» Тиуру приложил палец к губам, затем показал жестом: «Ждём сигнала».

С другой стороны Путша и Митяй продвигались вдоль полосы ольшаника. Путша то и дело останавливался, принюхивался, разглядывал землю. Нашёл свежий отпечаток сапога с характерным рубчиком по краю, примятую траву, будто кто-то долго стоял на одном месте; обрывок верёвки, зацепившийся за сучок. Заметив впереди шевеление, он подал знак Митяю: «Здесь». Тот кивнул и сжал рукоять ножа. Путша медленно поднял три пальца, затем резко припал к земле и трижды свистнул — коротко, как лесная пичуга.

Сигнал разрезал туманную тишину так естественно, что караульные даже не вздрогнули. Один лишь лениво повернул голову в сторону ольшаника, прищурившись. Этого мгновения хватило. Местята метнулся из осоки серым вихрем. Его нож, не давший ни единого блика в тусклом свете грязника, вошел точно под основание черепа караульного, что сидел у пепелища. Тот лишь ткнулся лицом в серую золу, не успев даже выдохнуть. Второй охранник, стоявший спиной к шиповнику, почувствовал неладное и начал разворачиваться, потянувшись к рогу на поясе. Но Тиуру уже был рядом. Карел перехватил его руку, блокируя движение, и коротким, выверенным ударом снизу вверх оборвал его вдох. Третий — самый рослый, в побитом ржавчиной шлеме — оказался проворнее. Он успел выхватить меч и отпрыгнуть назад, открывая рот для крика. Но крик захлебнулся: из тумана, со стороны Путши, вылетела короткая сулица. Острое железо пробило горло, пригвоздив врага к стволу старой березы. Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о корень.

— Чисто, — выдохнул Путша, вырастая из тумана рядом с Митяем. — Тиуру, к дозорному, забери сулицу. Местята — обшарь того, что у костра, и в кусты трупы. Живо!

Митяй лишь коротко мазнул взглядом по обмякшему телу дана — отметил про себя, что удар сулицы был верным, и тут же выкинул это из головы. Лишние мысли в деле — лишний шум. Руки, чуть подрагивавшие секунду назад от прилива бодрости, налились спокойной силой. Он привычным движением проверил, не цепляется ли нож за ремень, и присыпал сапогом пятно крови на прелой листве.

— Чисто, — коротко бросил он Путше, и тот отозвался таким же скупым кивком.

Двинулись дальше. Теперь, когда передовой дозор был снят, темп не сбавили, но пошли «по-волчьи»: чуть пригнувшись, бесшумно переставляя стопу с носка на пятку, готовые в любое мгновение либо замереть, либо прыгнуть.

Путша шёл первым, ведя за собой Митяя, Местка и Тиуру. Туман становился всё гуще, впитывая в себя запахи близкого человеческого жилья: к сырости примешивался дух несвежего варева и дегтя. Лес поредел, ели сменились кривым ольшаником, за которым угадывалось открытое пространство.

— Припали, — едва слышно выдохнул Путша.

Пластуны синхронно нырнули в жухлую траву. Впереди, за пеленой изморози, замаячили огни. Это не были яркие костры — скорее тусклые красноватые пятна, придавленные туманом к самой земле.

Митяй, распластавшись на холодной земле, привычно прищурился, отсекая лишнее и впитывая детали. Глаз пластуна видел то, что туман тщетно пытался скрыть. Предместье жило лихорадочной, болезненной жизнью. Между кострами шарахались тени — кнехты в грязных коттах, многие с кровавыми, уже побуревшими повязками на головах и руках. Кто-то придерживал перебитую руку в грубой перевязи, кто-то сидел у огня, тяжело покачиваясь и глядя в никуда. Недавняя попытка штурма Нарвы явно обошлась данам дорого: крепость огрызнулась ливнем каленого железа и кипящей смолы. На склонах перед рвами всё ещё чернели обломки лестниц, обгоревшие брёвна, а земля была густо усеяна стрелами и болтами, выпущенными из рамных самострелов и луков.

У самой пристани, где река Нарва тяжело катила свои темные воды, чернели обгорелые склады, а рядом на широком пятаке, удобном для разгрузки, высились уродливые, обугленные скелеты. Это были осадные башни и тяжелые камнеметы, которые даны пытались собрать здесь, в тылу предместья, надеясь на защиту реки и леса. Но русская вылазка, видать, была дерзкой: от машин остались лишь черные брусья, торчащие из земли, да груды пепла, перемешанного с коваными скрепами. Теперь эти остовы, похожие на виселицы, обтянутые снизу парусиной, служили кнехтам укрытием.

Митяй еще раз обвел взглядом береговую линию, впечатывая в память каждую деталь: и уязвимые суда у пристани, и сонных кнехтов под парусиной осадных остовов, и редкую цепь дозоров на поляне. Теперь картина была полной.

— Всё, — шепнул Путша, тронув Митяя за плечо. — Насмотрелись. Пора Варуну Фотичу весть нести, пока туман не разошёлся.

Срезать все дозоры неприятеля бесшумно не удалось, воздух вспорол резкий, гортанный выкрик, и следом — сухой щелчок тетивы. Две стрелы, пущенные почти наугад, прошили туман. Одна с треском вонзилась в ствол сосны, а вторая, пройдя ниже, ударила вскользь. Вага в этот момент как раз припал к земле, выставив локоть, и калёное остриё, распоров рукав лохматки, пропахало глубокую борозду по предплечью. Пластун лишь зубами скрипнул, прижимая руку к боку. Горячая кровь мгновенно толчками пошла сквозь пальцы, пропитывая серую мешковину. Серафим тут же навалился сверху, вжимая товарища в мох, а в ответ из подлеска уже хлестнули болты наших самострелов — эст на дереве затих и кулем рухнул вниз сквозь ветки. Но дело было сделано. Из посада донёсся надрывный лай собак и людские крики, а следом — тревожный, захлёбывающийся голос рога.

Варун Фотич встретил группу Путши в густом ельнике. Командир стоял у карты, набросанной прямо на разворошённой и потом утоптанной земле, и, выслушав доклады дозоров, отдавал короткие приказы связным. По раненому Ваге он лишь мазнул строгим взглядом — живой, в строю, и ладно.

— Прознали про нас, — бросил он, когда Путша и Митяй подошли ближе. — Не удалось всех чисто срезать. Теперь даны знают: по лесу рыскают не лешие, а русские. Слышите, как засуетились?

Митяй прислушался. Из тумана, сквозь ватную тишину, донёсся глухой стук обухов по дереву — это кнехты в спешке вбивали колья, укрепляя рогатки прямо на затоптанных полях предместья. Слышались крики и натужный скрип осей: телеги, гружённые камнем и мешками, разворачивали поперёк проходов между рядами шалашей, превращая их в подобие баррикад. Выкрики десятников становились всё злее — они вышвыривали из-под навесов и землянок даже раненых, способных держать щит, и гнали их к лесной опушке, выстраивая живой заслон перед самой чащей.

Варун Фотич резко отвернулся от связного и подозвал к себе сотников — Родиона, Мартына и Степана Васильевича. Те сгрудились у поваленного дерева, вглядываясь в суровое лицо командира. Сам лагерь отсюда виден не был — его закрывали густая стена ельника и плотное марево, но звуки, шедшие со стороны Нарвы, говорили опытным воинам больше, чем глаза.

— Почуяли, — негромко, но веско произнес Варун. — Слышите? Стук обухов и скрип осей… Щитовую стену на голом поле городить вздумали, к лесу челом разворачиваются. Боятся. Думают, мы их в лоб брать будем, пока туман держит. — Он обвел сотников тяжелым взглядом. — Значит так. Пока они там рогатки в грязь вбивают да раненых в строй ставят, мы им покоя не дадим. Ваша задача, братцы, — тормошить их, как волки отару. Чтобы ни один дан к лестнице не прикоснулся, чтобы про стены Нарвы они и думать забыли, а за свои спины держались. Тормошить и пугать! Пусть думают, что нас в лесу тьма-тьмущая, и каждый куст на них стрелой смотрит. Придержим на себе пару дней, а там уж, глядишь, и князь Александр с Андрей Иванычем подойдут. С собой орудия огненного боя — пушки — подтянут и малые онагры со стреломётами. Тогда уж совсем тут весело будет. Ну а пока мы и сами данов попугаем.