Андрей Булычев – На порубежье (страница 53)

— Лучники, не спи! — рявкнул Редята Щукарь.

Воспользовавшись заминкой свеев, русские стрелки разом выпрямились. В этот раз залп вышел на славу: стрелы веером накрыли корму шнеки. Часть их со звонким стуком впилась в поднятые щиты, заставив щитников Торстена вжаться в доски и спрятать головы. Но многие стрелы ушли выше: они перелетели через борт и густо усеяли нутро судна. Оперенные снаряды вонзались в настил палубы и скамьи гребцов, выбивая щепу. Кто-то из свеев, не успевший прикрыться, повалился между весел, и шнека, так и не выправив ход, окончательно сбилась с ритма.

— Отводи, Анфал! Рано еще в лоб соваться! — Редята махнул рукой, и ушкуй, лихо развернувшись, снова отвалил в сторону, удерживаясь на дистанции полета стрелы.

Ватаман обернулся, вглядываясь в серую дымку над озером. Туман здесь был жидкий, прозрачный, и сквозь него уже отчетливо проступили два новых силуэта. Они не таились — шли ходко, налегая на весла так, что вода вскипала под форштевнями.

— Глядите-ко! Наши! — выдохнул кто-то из гребцов, не сбавляя, впрочем, замаха.

Первой шла широкая ладожская ладья, а в паре с ней, чуть забирая в сторону для обхвата, летела шнека. Редята Щукарь прищурился, узнавая знакомый крой судна и тяжелый, уверенный греб.

— Гуты! — рявкнул Анфал, наваливаясь на рулевое весло. — Готландский флаг на мачте, я этот вымпел из тысячи узнаю!

Редята не знал, кто именно ведет эти суда, но по тому, как слаженно они заходили в разворот, понял — свеям пришел конец.

Торстен, вцепившись в планширь так, что побелели костяшки пальцев, тоже смотрел на приближающихся врагов. Он-то узнал это судно. Узнал и того, кто должен был стоять там у руля, — Тильвара. Когда-то они ходили в одном отряде, жгли одни деревни, но теперь Тильвар перебежал к старому королю Эрику и встал в один строй с руссами.

— Предатель… — прохрипел Торстен, и ярость исказила его лицо. — Тварь эриковская, за новгородское серебро службу сменил!

Злоба на переметнувшегося подельника жгла сильнее, чем страх перед погоней. Торстен понимал: Тильвар пришел не просто на помощь ладожанам, он пришел за его головой.

— Разворачивай! — рявкнул он, взмахнув мечом в сторону приближавшихся гутов. — К черту берег! Если суждено кормить рыб, так пускай Тильвар отправится на дно первым! Навались, псы! Победа или смерть!

Шнека свеев, всё еще припадая на один бок из-за выбитых загребных, начала тяжело разворачиваться прямо на волне. Они больше не бежали — они искали встречи со старым врагом.

Редята Щукарь понял: пора кончать эту пляску.

— Лучники, бей без промаха! — взревел он во всё горло. — Анфал, правь в корму! Заходим на абордаж!

Ушкуй Редяты, точно голодная щука, рванулся вперед, заходя свеям в беззащитный тыл. В то же время с обоих бортов, зажимая Торстена в железные клещи, навалились ладожская ладья и шнека Тильвара. На мгновение над Ладогой повисла звонкая, натянутая тишина, которую тут же разорвал слаженный залп из луков. В упор, почти не целясь, русские и гуты засыпали палубу свеев тучей стрел. Сразу за ними в воздух взвились тяжелые метательные копья и летучие топоры, выбивая тех, кто еще пытался стоять со щитом.

— Кошки! — гаркнул Редята.

Железные крючья скрежетнули по дереву, вгрызаясь в планшири. Канаты натянулись, как жилы, притягивая борта кораблей друг к другу. С гулким ударом все четыре судна слились в один плавучий остров. С яростным ревом, от которого заложило уши, абордажные команды бросились в бой. Редята Щукарь первым перемахнул через борт, его тяжелый топор с хрустом нашел первую жертву.

С правого борта, перепрыгивая через нагромождение щитов, на палубу хлынули гуты Тильвара, а с левого, оглашая воздух боевым кличем, ударили ладожане со своей ладьи. Торстен оказался в западне: с кормы его теснили ушкуйники Редяты, а с обоих боков неудержимым потоком шли свежие силы его союзников. Началась жестокая, тесная рубка. На узкой палубе шнеки негде было размахнуться, бойцы дышали друг другу в лицо, в ход пошли локти и рукояти топоров. Численный перевес русских и гутов не оставлял свеям шансов: на каждого защитника приходилось по два-три клинка. Под напором ушкуйников Редяты, зашедших с кормы, и ладожан с гутами, рвавшихся с бортов, строй свеев окончательно рассыпался.

Торстен, видя, как его люди валятся под ноги нападающим, попытался пробиться к мачте, чтобы подороже продать свою жизнь. Но путь ему преградили. Толпа атакующих расступилась, и вперед вышел Тильвар.

— Ты… — прохрипел Торстен, сплевывая кровь под ноги.

Гут не стал тратить слова. Он просто покрепче перехватил рукоять меча и пошел на врага, прикрываясь изрубленным щитом.

Они сошлись молча, без выкриков и красивых стоек. Торстен рубанул сплеча, надеясь с ходу просадить шлем, но Тильвар принял удар на край щита и тут же огрызнулся коротким, тычковым выпадом. Звон стали о сталь был коротким и сухим.

Редята Щукарь, стоя в паре шагов, знаком придержал своих ушкуйников — лезть в чужую драку сейчас было не к месту, да и опасно: оба врага рубились с таким ожесточением, что под руку лучше было не соваться.

Торстен заметно сдавал. Рана, полученная в сутолоке абордажа, мешала ему дышать, и каждый замах давался всё тяжелее. В какой-то момент он оступился на скользких от крови досках, и этой секунды Тильвару хватило. Гут ударом щита отбросил меч врага в сторону и, не давая Торстену выровняться, коротким, сильным движением вогнал клинок ему в горло, прямо над краем кольчуги. Свей дернулся, захрипел и медленно осел, цепляясь пальцами за мачту. Тильвар выдернул сталь и отступил на шаг, тяжело переводя дух. Спустя считаные секунды всё было кончено.

Над сцепленными кораблями повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и хрипами умирающих. Свеи были повержены. Редята Щукарь, вытирая окровавленный топор о подол чьей-то брошенной накидки, тяжело обернулся к предводителю гутов. Тот вытирал лицо рукавом, глядя на тело бывшего подельника.

Охота завершилась.

Тильвар опустил меч и привалился плечом к резному борту захваченной шнеки. Вокруг него уже вовсю кипела привычная работа: ушкуйники, не теряя времени, деловито потрошили павших врагов. С убитых свеев стаскивали окровавленные кольчуги, срезали кожаные пояса с кошелями и серебряными бляхами — добро не должно было уйти на дно вместе с покойниками. Только после этого тела с глухим всплеском летели в темную озерную воду.

Ладожский сотник, морщась, перетягивал обрывком рубахи глубокую царапину на предплечье. Он покосился на гута, чья броня была густо заляпана багрянцем.

— Не сбежал, значит, — прохрипел он, затягивая узел зубами. — И своих не пожалел. Воевода в Ладоге всё гадал: то ли ты правду баешь про верность старому конунгу, то ли лазутчик Кнута. Теперь вижу — правду.

Тильвар молча вытер клинок о плащ лежавшего рядом врага, с которого ушкуйник уже стягивал сапоги. Глядя на сотника, он коротко бросил:

— Свои — те, кто за Эриком пошел. А эти… эти теперь просто падаль. Мне нужно в Андреевское. Путь чист?

Сотник жёстко провёл пятернёй по бороде, стряхивая капли пота, и коротко, как отрезал, кивнул:

— Чист твой путь. Иди на своей шнеке спокойно. Моим на заставах я слово передам, чтоб сулицы в борт не кидали и проход дали добрый. Воеводе в Ладогу весть пошлю, что ты не словом, а делом за нас встал. — Сотник на мгновение задержал на нём взгляд, уже без тени подозрения, и добавил: — Правь к своему Эрику, гут. Ты это право сегодня железом выкупил.

Тильвар коротко кивнул и отвернулся к серой линии горизонта. Ладога была пройдена, подозрения русских остались в этой кровавой пене за кормой. Теперь его шнека могла беспрепятственно идти по реке туда, где в лесной глуши в Андреевском поместье ждал свергнутый король.

Глава 12. Разгром

Конец месяца грязника, ещё день — и начнётся грудень, последний, студёный месяц осени. Сырая изморозь оседала на лохматках пластунов, превращая их в серые, почти невидимые в тумане тени. Под ногами — хлюпающая жижа, переплетение корней и островки осоки. Ни холмов, ни открытых пространств — лишь бесконечный заболоченный лес, где каждый шаг требовал осторожности.

Варун, командир передового отряда, поднял руку — пластуны замерли.

— Слушайте, — прошептал он. — Птицы молчат. Близко.

За ним, чуть поодаль, держалась сотня Родиона. Мартыновские были рассыпаны впереди — прощупывали путь, отмечали опасные места. Позади всех всадники вели коней в поводу, стараясь, чтобы не хлюпали копыта по жиже.

— Родион, — обратился Варун к сотнику, — бери пару десятков Ваньки Изборского, обходите трясину слева. Там, если верить приметам, должна быть старая лесная дорога. Выйдем по ней — и сразу за дальним поворотом уже предместья должны начинаться. Но сперва — проверить, нет ли засады.

— Сделаем, — коротко ответил тот и скользнул в заросли ольшаника.

Два десятка, пробежав по мху и осоке, обогнули гиблое место, из-за куста на бегущего впереди Тиуру выскочили две тени в лохматках.

— Свои! — хрипло воскликнул тот. — Фотич за вами послать.

— Чисто пока вокруг, — выдохнул один из пластунов. — Но вот дальше — следы копыт, свежие. И дым чуем.

— Не наш, не костровой. Гарь, — подтвердил второй, и пара скрылась в кустарнике.

— Значит, недалече предместье, — промолвил карел. — Урхо, передай Родиону, — обернулся он к напарнику, — пусть он вести людей по тропе, а я вперёд, оглядеться.