Андрей Булычев – На порубежье (страница 56)

— Заткнись, язычник! — рявкнул Кристофер, ударив кулаком по столу так, что подскочил кубок. — Еще одно слово об отступлении, и я велю повесить тебя на ближайшей сосне!

— Тогда вешайте всех харью сразу, — спокойно парировал Ундав, поднимая глаза. — Потому что воевать они больше не будут. У нас нет хлеба, а пустой живот плохо слушает команды на чужом языке.

В шатре повисла тяжелая тишина. Дитрих смотрел на догорающую свечу, Йёрган злобно сопел, а Кристофер тяжело дышал, пытаясь подавить ярость. Ситуация была патовой: тысяча воинов далеко на востоке, в Ижорских землях, связи с ними нет, а здесь, под боком у Нарвы, армия таяла, как весенний снег.

— Нам нужен перерыв, — наконец произнес Дитрих. — Отступим к Ревелю, пополним запасы и дождёмся машин. Сейчас мы просто кормим воронье.

Герцог Кристофер уже набрал в грудь воздуха, чтобы обрушить на Ундава всю ярость своего гнева, но слова застряли в горле. В тусклом свете от пламени свечи он увидел, как в кубке, стоявшем на краю стола, пошла мелкая, едва различимая рябь. Через мгновение земля под сапогами чуть заметно дрогнула. Из лесной хмари донесся тяжелый, утробный гул — низкий, пробирающий до костей звук, от которого зазвенели сложенные в углу щиты. Гул нарастал, заполняя собой пространство шатра, вибрируя в самом воздухе.

— Что это? — прошептал Йёрган. Его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица, сменившись выражением растерянности. Он инстинктивно подался назад, подальше от входа, и рука его, только что дерзко теребившая эфес, теперь просто вцепилась в край стола.

Дитрих медленно поднялся. Его лицо стало бледнее парусины шатра. Он не смотрел на герцога, его взгляд был прикован к колышущемуся пологу.

— Орудия огненного боя… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Доходили слухи от купцов… Страшные машины восточных варваров, изрыгающие пламя и гром. Я почитал это за сказки, ваша светлость, но этот звук… Это не природа. Это рукотворный гнев.

Кристофер рывком отбросил кубок и рванул полог шатра. Он успел сделать лишь шаг наружу, когда воздух над самой его головой лопнул с визгом разъярённого зверя. Тяжёлое железное ядро, выпущенное из пушки, врезалось в верхушку герцогского шатра. Прочная парусина разлетелась в клочья, на миг обнажив остолбеневших внутри рыцарей.

Снаряд, не теряя своей сокрушительной силы, пронёсся сквозь шатёр и с оглушительным треском врезался в стоявшую позади телегу. Окованные железом колёса и дубовые борта в одно мгновение превратились в облако острых щепок. Тяжёлая кованая ось отлетела саженей на десять, сминая и ломая всё на своём пути.

Но страшнее всего было то, что случилось следом. Один из кнехтов, только что выскочивший из соседней землянки, замер на пути ядра, в последнем инстинктивном порыве пытаясь закрыться бесполезным щитом. Тяжёлый металл ударил воина прямо в грудь.

Митяй, наблюдавший это с края оврага, увидел, как человеческое тело буквально лопнуло, не выдержав чудовищного удара. Кольчужные кольца брызнули во все стороны, словно горсть проса, а то, что секунду назад было живым человеком, разлетелось по жирной грязи бесформенными кровавыми ошмётками.

Брызги крови и костяная крошка долетели до самого Кристофера, окропив его холёное лицо тёмным красным.

Йёрган, стоявший в проломе разорванного шатра, повалился на колени. Его стошнило прямо на растоптанный дорогой ковёр. Весь его рыцарский гонор вылетел вон в одно мгновение — он воочию увидел гнев, против которого стальной меч был не крепче гнилой соломинки.

Герцог замер, медленно подняв руку к лицу. Он коснулся горячей капли на щеке, посмотрел на испачканные пальцы и вскинул взгляд на лесную опушку. Утренний туман там больше не был серым — он светился изнутри рыжими вспышками, и через секунду докатился второй раскат, ещё более яростный.

Вслед за пушками ожили онагры-дальнемёты. Из лесной глубины по крутой дуге взмыли в небо тяжёлые круглые шары. Они неслись с низким, грозным шелестом, который быстро перерастал в плотный, сухой гул рассекаемого воздуха.

Митяй, вжавшись в землю ложбины, видел, как в сумерках по небу чертят огненные дуги искрящие, шипящие шары с фитилями. Эти снаряды не ждали удара о землю. Они лопались в самой высшей точке полёта, накрывая огненным куполом открытое пространство лагеря. С сухим, хлёстким хлопком шары разрывались в воздухе, заливая землю дождём из горящей смолы и густо засыпая людей железной сечкой. Гранёные обрубки металла с противным свистом прошивали парусиновые навесы и легко дырявили кольчуги, вгрызаясь в незащищенную плоть. Смерть падала с небес, и от неё негде было спрятаться — металлическая метель находила воинов даже за спинами товарищей.

Лагерь окончательно утонул в дыму и огне. Паника, до этого тлевшая под спудом, вырвалась наружу безумным криком. Кнехты и воины харью, ослеплённые огненными вспышками, в ужасе метались по поляне, сталкиваясь друг с другом и бросая оружие.

Ундав молча наблюдал за этим погромом лишь несколько секунд. Ему хватило одного взгляда на разорванное ядром тело кнехта и на то, как на опушке снова вспыхнули огни орудий, чтобы понять — данам конец. Он не стал ни прощаться, ни оправдываться перед Кристофером.

— На север! — коротко бросил он своим сотникам, указывая в дальнюю сторону. Харью, почуяв волю вождя, начали слаженно уходить, бросая тяжелые щиты и всё, что мешало быстрому бегу. Почти полтысячи лесных воинов растворились в тумане и дыму, уходя по кромке оврагов к Ревельской дороге.

Туман, перемешанный с дымом и запахом палёного мяса, превратился в удушливый плен. Воздух стал тяжёлым, он обжигал лёгкие, заставляя кнехтов надрывно кашлять и слепнуть от едкой копоти. Следом, прорезая дым багровыми росчерками, обрушились огромные, длиной с добрую сулицу, стрелы. Пущенные из станковых стреломётов, они неслись, окутанные яростным пламенем от пропитанной смолой пакли. Эти снаряды насквозь прошибали щиты, пригвождая воинов к мёрзлой земле, и продолжали гореть факелами прямо в телах. Одна такая сулица ударила в грудь датского рыцаря, пытавшегося организовать заслон: тяжёлое остриё прошло сквозь латный доспех, как сквозь бересту, и намертво пришпилило воина к обломкам телеги. Шипение горящей крови тонуло в общем реве канонады.

Герцог Кристофер, оправившись от первого шока, действовал с яростью обречённого. Он понимал: если сейчас не переломить этот ужас, к утру от его войска ничего не останется.

— Трубач! Бей сбор! — взревел он, хватая за шиворот пробегавшего мимо кнехта и швыряя его обратно в сторону леса. — Кто побежит — зарублю лично!

Дитрих и Йёрган, подхлестнутые окриком господина, принялись гасить панику самым жестоким образом. Мечи рыцарей гуляли по головам и плечам собственных воинов, выжигая страх перед русским огнём страхом перед немедленной казнью. Тех, кто бросал копья, рубили на месте, не глядя в лицо. Кровавая дисциплина принесла плоды: сквозь дым, грохот и завывание онагров начал проступать неровный строй.

С огромным, нечеловеческим трудом данам удалось собрать костяк. Пять сотен тяжёлой конницы, чьи кони испуганно всхрапывали, чуя запах палёной шерсти, выстраивались в кулак.

Тысяча пехоты — те, кто уцелел под дождём из сечки и огня, — смыкали щиты, образуя стальной клин. Они были изранены, обожжены и голодны, но это всё ещё были профессиональные воины, понимавшие: либо они заставят замолчать эти гремящие трубы, либо лягут здесь все до единого.

— Йёрген, веди войско к лесу! — скомандовал Кристофер, садясь в седло. — Вырвите им глотки! Да здравствует король!

Стальной клин датчан пришел в движение. Сначала медленно, вязко, пробиваясь через завалы из трупов и горящих обломков, но с каждым шагом набирая инерцию. Кони били землю копытами, кнехты шли плечом к плечу, закрываясь щитами от продолжающих падать сверху раскаленных осколков. Они шли на извергающий пламя лес, готовые растерзать каждого, кто стоял у орудий.

Митяй, затаившийся за толстым стволом старой ели на самой кромке опушки, видел, как эта лава идет прямо на них. Земля под ногами дрожала уже не от пушек, а от тысяч тяжелых копыт и сапог.

— Ишь, как прут, гады, — прошептал Путша рядом, не отрывая взгляда от приближающегося строя. — Живучие.

Митяй ничего не ответил. Он лишь плотнее прижал приклад реечника к щеке, ловя в прицел блики на полированной кирасе рыцаря, скачущего в первом ряду. Воздух вокруг него задрожал от напряжения — сотни пластунов и вирумцев затаили дыхание, ожидая команды.

— Залп! — разорвал тишину зычный голос Варуна.

Лес отозвался сухим треском сотен спускаемых тетив. Митяй почувствовал, как тряхнуло реечник; его болт ушёл в серую мглу, и через мгновение рыцарь в голове клина нелепо взмахнул руками, вываливаясь из седла.

Следом за пластунами ожили многие сотни луков пешцев. Вирумцы и стрелки Андреевской бригады выпустили в небо чёрную тучу стрел, которая по крутой дуге обрушилась на датскую пехоту, идущую следом за конницей. Но даны, остервенев от голода и запаха собственной крови, не остановились. Они продолжали идти вперёд, перемахивая через трупы коней и товарищей. Стальной клин уже был в пятидесяти шагах, когда пелена тумана на опушке снова лопнула пламенем.

— Огонь! — рявкнул Андрей Иванович.