Андрей Булычев – На порубежье (страница 51)

— Чей будешь? Почему так рано и не на лодке? — Голос Радяты прозвучал низко и грозно. — Говори толком, чего запыхался?

— Свеи, дядька Радята… — Малец схватился за грудь, ловя ртом воздух. — Пришли со стороны озера. На двух кораблях. Один пузатый, другой узкий, как щука… Сами в железе, всех рубят! Погост горит!

Радята стремительным шагом пересек двор и взлетел на дозорную башню. Он вгляделся в сторону устья. Там, за густой стеной ельника, небо подернулось сизой дымкой — не туман, а едкая гарь, которую начал разгонять поднявшийся ветер.

— Два корабля, говоришь? — Щукарь обернулся к парню, и глаза его недобро блеснули на суровом лице. — Один пузатый, другой узкий, как щука? Шнека и кнорр. Значит, за добычей пришли. Думают, устье Свири — это их задний двор, а у вепсов запасов изрядно для отдачи собрано. И как только они через Орешек прорвались… — Он сплюнул с башни и гаркнул так, что задрожали створки ворот: — Васятка, коня! В Ладогу к воеводе! Лети стрелой! Скажешь: свейская шнека и кнорр грабят погост вепсов. Пусть воевода выводит ладьи к озеру, ловить их на выходе. А мы их здесь, со Свири, подожмём! Ильюха, бегом на колокольню, бей в набат! — скомандовал он, спрыгивая с лестничного хода. — Бей без передыха, чтоб во всех заимках оружно встали!

Молодой парень рванул к деревянной церквушке. Через мгновение над усадьбой и притихшей Свирью поплыл тревожный звон. Металл гулко бил в край колокола, разнося весть о беде по окрестным лесам. Радята знал: этот звон услышат. За болотом стоял двор Никиты Хромого с пятью сыновьями — те враз натянут кольчуги и снимут со стен дедовские мечи. В протоках ладили свои дела еще несколько ватаг ушкуйников, у которых под рогожей всегда наготове и шлемы, и каленые сулицы. На набат они придут быстро, и придут во всеоружии.

Двор усадьбы во мгновение ока превратился в растревоженный улей. Из изб, испуганно вскрикивая, выбегали бабы; они на лету подхватывали детей и уводили их вглубь подворий, пряча в дальних клетях. Слышалось хлопанье тяжелых дверей и торопливый топот по подмерзшей грязи. Из людской и амбаров выскакивали мужики, на ходу затягивая ремни на кольчугах и надевая шлемы. Каждый сжимал в руках привычное железо: кто тяжелый меч, кто калёную сулицу или лук.

Радята стоял посреди этого хаоса, словно незыблемая скала. Он подхватил прислоненный к крыльцу тяжелый щит и привычным жестом проверил, легко ли выходит из ножен клинок.

— Отворяй ладейный сарай! — перекрывая суматоху, гаркнул он что есть сил. — Ушкуй на воду! Крючья, луки, сулицы — всё на борт! Живее, браты́! Поглядим, как этот пузатый кнорр на наших мелях бортами заскрежещет! На Свири не Ладога — здесь он нам как жирная утка под выстрел подставится!

Мужики слаженно бросились к берегу. Тяжелые ворота сарая поддались с протяжным скрипом, и из темноты дощатых стен показался острый нос быстроходного судна.

Глава 11. Правь к своему Эрику, гут

Шнека Тильвара входила в устье Волхова под серым, низким небом. Ветер гнал по реке холодную рябь, а впереди, на высоком мысу, уже проступали суровые очертания Старой Ладоги — каменные стены и мощные башни, возведенные еще при Олеге.

На подходе к пристаням путь кораблю преградили две новгородские ладьи. Они вышли наперерез уверенно, выставив по бортам ряд ярко раскрашенных щитов. Едва Тильвар приказал сушить вёсла, как ещё пара таких же ладей бесшумно зашла шнеке в корму, отрезая путь к отступлению и беря шведов в клещи. На носу головного судна поднялся сотник в чешуйчатом доспехе, опираясь на тяжелую сулицу.

— Стой, свей! — зычно крикнул он, перекрывая плеск воды. — Ладога нынче гостей без спроса не жалует! По какому делу правишь к нашему берегу?!

Тильвар поднялся на корме, показывая пустые ладони.

— Я кормчий Тильвар с Готланда! — Голос его был тверд. — Иду к воеводе Ладожскому и к тому, кто гостем в ваших землях живёт, — к Эрику Тишайшему, сыну великого Эрика, истинному королю Швеции. У меня вести, за которые ваш князь отвалил бы добрую горсть серебра!

Вои на русских ладьях переглянулись. Имя изгнанного короля подействовало как пароль. Через час шнеку пришвартовали у нижнего посада, и Тильвара под конвоем провели через массивные ворота крепости.

В гриднице пахло воском, кожей и холодным камнем. За длинным столом при свете масляных светильников сидел воевода — старый, суровый новгородец с густой седой бородой. Он пристально смотрел на гостя и не спешил предложить ему место.

— Король Эрик далеко отсюда, кормчий, — голос воеводы был под стать камню стен — тяжелым и сухим. — Он в Андреевском поместье, за Новгородом, и путь туда не ближний. Говори мне: с чем пришел? Коль вести твои и впрямь стоят дорого, я найду способ их передать, а если ты лазутчик Кнута — из этой крепости выйдешь только лишь в кандалах.

Тильвар шагнул к столу, не отводя взгляда.

— Король Кнут заперт перед Орешком, — чеканил он каждое слово. — Ваша крепость накрепко стережёт исток Невы и топит каждый корабль, что рискнет подойти ближе полета стрелы. Теперь конунг высаживает своё войско на берег, готовясь идти к Ладоге и Новгороду сухим путём, через леса и болота. Но пока он собирает силы, двое его верных псов — Торстен и Свен — прорвались к устью Свири грабить вепсов. У них большой кнорр и быстрая шнека.

Воевода медленно подошел к столу и уперся в дубовую доску тяжелыми кулаками. Между ним и Тильваром оставалось не больше локтя; в этом тесном пространстве воздух, казалось, заискрил от взаимного напряжения.

— Два дня назад в сумерках к пристани подоспел малый насад[35], — заговорил воевода. Теперь голос его был глухим, под стать рокоту камней на дне Волхова. — Гребцы едва из судна не вывалились, так гнали от самого Орешка. Весть принесли черную: Кнут встал у истока, костров на берегу — как звезд в небе. Ладога нынче притихла, воины кольчуги правят, а гонцы уже на полпути к Новгороду.

Он резко повернул голову. Глаза старика, заросшие густыми бровями, опасно блеснули.

— Весь берег начеку. Дозорные клялись, что река у истока перекрыта наглухо, что ни одна щепка мимо крепостных башен не проскочит. И тут являешься ты, свей. Рассказываешь мне про кнорр и шнеку в наших водах.

Воевода навис над кормчим. Он не касался готландца, но Тильвар кожей чувствовал исходящую от него угрозу — давящую, ледяную мощь человека, привыкшего решать, кому жить, а кому кормить рыб.

— Понимаешь ли ты, свей, как это ложится на слух? Либо мои люди в Орешке ослепли, либо ты — лазутчик Кнута, присланный посеять смуту. Если я сниму людей с Волхова и отправлю их к Свири, а Кнут в это время ударит здесь — чья кровь будет на моих руках?

Старик прищурился, всматриваясь в лицо Тильвара, словно пытаясь выжечь в нем правду.

— В Новгороде сейчас не до заморских гостей, там после веча мечи куют, а не речи слушают. И если я пропущу тебя к королю Эрику в Андреевское, а ты окажешься подосланным убийцей — я сам себя прокляну. Отвечай, кормчий, и выбирай слова мудро: как суда Кнута миновали крепость, если река простреливается насквозь? Как они проскользнули в озеро у всех на виду?

Тильвар выждал мгновение, глядя прямо в глаза воеводе.

— Ночь, воевода, — голос кормчего был ровным, как сталь клинка. — И туман, что пришел с Ладоги гуще молока. Кнорр и шнеки не шли по стремнине, они прижались к самому южному берегу, проскальзывая по мелководью. В ту ночь сама судьба вела их: дозоры на башнях смотрели в сторону большой воды, а река скрыла тех, кто шёл рядом с берегом. Им просто повезло. Один шанс из сотни, воевода, и они его не упустили. Я знаю это, потому что моя шнека была третьей в том отряде.

Тильвар подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

— Ты сомневаешься во мне? Справедливо. Для тебя я — свей, чьи соплеменники рыщут по твоим берегам. Но для Кнута Узурпатора я — изгой, потому что не пожелал лить кровь тех, с кем мой род веками делил хлеб и соль. Моя верность принадлежит истинному королю — Эрику Эрикссону. И я докажу её не словом, а делом. — Он твердо приложил кулак к груди: — Я пойду впереди твоих ратников. В первых рядах. Мой меч будет первым, что встретит Торстена и Свена, когда мы зажмем их в устье Свири. Если я хотя бы раз оглянусь или поведу твоих людей в ловушку — пусть твой десятник прикончит меня на месте, я не подниму щита! Я иду против своих, воевода, потому что Кнут превратил воинов в псов-падальщиков. Позволь мне помочь тебе выбить им зубы.

Воевода медленно убрал руки со стола и выпрямился. Недоверие в его взгляде не исчезло, но к нему примешалось угрюмое уважение к человеку, который сам подставляет свою шею под удар.

— Идти с нами против своего рода… — Старик коротко хмыкнул. — Что ж, кормчий. Слово это веское, коли делом подкреплено. До рассвета ты останешься здесь, под присмотром моих людей. А как солнце встанет — проверим, насколько остро твое железо и крепка ли твоя правда. Коли не дрогнешь у Свири — признаю в тебе союзника и плыви на встречу к своему истинному королю в Андреевское. А нет — так Ладога глубокая, места в ней всем хватит.

Погост догорал — над обугленными избами дрожало марево, а по пепелищу гулял ветер. Свеи, торопясь уйти с добычей, напоследок запалили еще и корабельные сараи на берегу. Сухая сосна вспыхнула мгновенно, заливая устье оранжевым светом. В этом зареве враги, таскавшие последние узлы с добром, казались черными тенями.