Андрей Булычев – На порубежье (страница 50)

Кормчий поднялся бесшумно, стараясь не скрипеть влажными досками палубы. Ночной холод пробирал до костей, а густой туман полностью скрыл берег и соседние корабли. Лучшего времени было не найти. Он прошел вдоль борта, будя своих людей короткими, жесткими тычками в плечо. Никто не произнес ни слова. Под началом Тильвара собрались бывалые мореходы: они вскакивали, нащупывая ножи, но узнав силуэт своего предводителя, тут же замирали. Кормчий прикладывал палец к губам и указывал на вёсла. Гребцы понимали всё без слов: тяжёлое дерево обматывали тряпьем, чтобы оно не стучало в уключинах.

Нужно было уходить сейчас, пока Свен и Торстен спят у затухающего костра. Пока те видели во сне легкую добычу на Свири, шнека Тильвара должна была раствориться в серой мари. Кормчий правил туда, где под крылом новгородцев скрывался изгнанный король. Эрик мог и не ждать этой встречи, но Тильвар знал: добрые вести и верные клинки всегда в цене у тех, кто потерял трон. Пушнина подождет — у гута была ставка покрупнее.

Он сам встал у кормового весла, едва заметным кивком отдав приказ. По его знаку двое на носу аккуратно оттолкнулись шестами от прибрежных камней, стараясь не скрежетать по граниту. Шнека, словно призрак, начала медленно пятиться от берега. Гребцы навалились на вёсла не в полную силу, лишь слегка подгребая, чтобы не вспенить воду. Обмотанные тряпьём уключины издавали лишь глухой, едва слышный вздох. В тумане ещё долго тускло мерцало пятно угасающего костра, у которого спали ничего не подозревавшие свеи. Один неосторожный всплеск или стук — и погони было бы не миновать. Но мастерство взяло верх: через сотню локтей серая пелена окончательно поглотила и спящий лагерь, и чужие корабли.

Когда остров Зеленец растворился во мгле, Тильвар вполголоса скомандовал грести ритмичнее. Теперь в ночи их вела только интуиция кормчего. Шнека вышла на простор озера, забирая вправо, чтобы выйти на глубокую воду и взять верный курс к устью Волхова. Побег начался в полной тишине.

Рассвет едва забрезжил, когда со стороны берега раздался сдавленный крик, перешедший в яростный рев. Торстена разбудил караульный — молодой воин с перепуганным лицом. Он тряс кормчего за плечо, запинаясь от страха:

— Господин… Торстен… Туман… она исчезла!

Кормчий вскочил, мгновенно сбрасывая остатки сна. Его взгляд первым делом метнулся к воде. Там, где вчера за каменистой грядой стояла шнека гутов, теперь зияла пустая серая мгла. Лишь тихий плеск волн о пустой берег отвечал на его немой вопрос.

— Проклятый лис! — Торстен взревел так, что чайки с криком сорвались с прибрежных валунов. — Как?! Как вы могли проспать целую шнеку, безмозглые олухи?! — Он схватил караульного за ворот и едва не впечатал в гранит: — Ты стоял на часах! Где был твой слух? Где были твои глаза?

— Был туман, господин… такой, что вытянутой руки не видать, — лепетал тот, дрожа. — Ни всплеска, ни скрипа уключин. Клянусь богами, они ушли как тени.

Свен, тяжело топая по гальке, подошел к ним, на ходу затягивая пояс. Он долго смотрел на пустую стоянку, а затем сплюнул под ноги.

— Зря ты его трясешь, Торстен. Гут обмотал вёсла тряпьем, а его гребцы чуют эту воду как свои пять пальцев. В такой мари они могли пройти в десяти локтях от наших бортов, и мы бы услышали только шепот воды. Он вырос на море, Торстен, и туман для него — как родной плащ.

— Он не просто ушел, Свен! Он предал короля! — Торстен отшвырнул караульного и с силой ударил кулаком по камню. — Пока мы грезили о вепсских мехах, эта крыса пошла продавать наши головы руссам!

Ярость захлестывала свея. Он понимал: теперь их осталось двое против целого враждебного края. И если Тильвар доберется до Ладоги раньше, чем они до Свири, то вместо богатых поселений вепсов их будут ждать новгородские стрелы и засады в каждом речном затоне.

— Вёсла в воду! — прохрипел он, оборачиваясь к своим людям. — Живее, если не хотите, чтобы этот туман стал для нас саваном! Нам нужно быть на Свири раньше, чем руссы узнают, что мы вообще здесь!

Двое суток Ладога испытывала их на прочность. Чтобы не попасться на глаза новгородским дозорным, Торстен и Свен взяли круто в открытое озеро. Берег исчез, превратившись в едва различимую серую нить, а затем и вовсе растворился в туманной мари. Ветер здесь был злее, а тяжелая волна то и дело била в борта, заставляя быстрый шнек Торстена сбавлять ход, подстраиваясь под грузный кнорр Свена. Кормчие правили по солнцу и памяти. Лишь к исходу второго дня, когда вода из прозрачно-синей стала мутноватой и рыжей, они резко свернули к суше. Из тумана, точно черная стена, проступил глухой, ощетинившийся ельником берег устья Свири.

Селение вепсов открылось им в сумерках. Это был крепкий лесной погост: частокол из заостренных бревен в полтора человеческих роста и пара десятков изб за ним. На берегу у лодочных сараев лениво переминались двое караульных с рогатинами. Они не ждали беды — кто решится зайти в эти дебри в осеннюю непогоду?

— Здесь будет не битва, а жатва, — прошептал Торстен, обнажая меч.

Сталь негромко звякнула, отозвавшись холодом в сердце. План был прост и жесток. Кнорр Свена, изображая заблудившегося купца, вышел на середину русла, приковывая к себе взгляды сторожей. В это время узкая шнека Торстена, словно хищная тень, бесшумно скользнул в прибрежные камыши чуть ниже по течению.

— Не орать раньше времени! — Торстен обернулся к своим воинам. — Прыгаем через бревна и сбиваем засовы у ворот. А дальше — клинки из ножен и предавайте мечу каждого, кто попадется навстречу. Некогда разбираться, воин перед вами или нет: убивайте женщин, детей, стариков. Жалости не место в этом лесу. Первым делом берите сараи и амбары — ищите в них меха, воск, мёд и серебро. Тех, кто выскочит из изб, загоняйте обратно или рубите на месте. Ни одна живая душа не должна уйти лесами к руссам. Все избы потом сжечь — пусть небо увидит наш костер.

Свен со своего борта смотрел, как шнека мягко ткнулась носом в ил. Пятьдесят свеев в кольчугах, придерживая щиты, чтобы те не гремели, посыпались в ледяную воду. Они шли к частоколу молчаливо и быстро, точно тени.

— Прости, лесной народ, — негромко пробасил крепыш, поправляя ремень щита. — Но ваша пушнина сегодня нужнее королю Кнуту… или тем из нас, кто еще надеется вернуться домой живым.

Первый свей перемахнул через забор, и тишину погоста разорвал короткий, захлебнувшийся крик сторожа. На мирные хижины вепсов обрушилась стальная лавина. Набег начался.

Над погостом ревело пламя, жадно пожирая сухую дранку крыш. Густой черный дым смешивался с холодным ладожским туманом, оседая на лицах свеев жирной копотью. Всё было кончено быстро. Среди догорающих изб, в лужах крови, впитавшейся в осеннюю грязь и прелую листву, лежали те, кто еще недавно видел мирные сны. Свеи деловито обходили павших: кто-то срывал серебряные обереги, кто-то выносил из амбаров тяжелые связки соболей и куниц. Из темного проёма сарая доносился надрывный, переходящий в хрип визг женщины, но его быстро заглушил грубый хохот шведских гребцов.

Торстен, опершись на окровавленный меч, довольно наблюдал, как его люди тащат к берегу бочонки с медом и тугие тюки с «мягкой рухлядью». Добыча превзошла все ожидания. Погост оказался богатым — вепсы еще не успели отправить собранную дань в Новгород, и теперь всё это добро перекочевало в руки захватчиков. Кнорр Свена обещал осесть в воду по самый планширь.

В этом кровавом хаосе никто не заметил мальчишку-вепса. Он забился под перевернутую лодку у самого берега, оцепенев от ужаса, пока совсем рядом топтали мокрую землю обтянутые грубой кожей ноги чужаков. Когда пламя перекинулось на ладейные сараи и едкий дым надежно скрыл прибрежные кусты, малец, захлебываясь рыданиями, выскользнул из своего укрытия. Он бежал, не разбирая дороги, оскальзываясь на корнях и задыхаясь от холодного воздуха. Лишь один раз он оглянулся на черные столбы дыма там, где еще днём была его жизнь, и скрылся в густой чаще. Мальчишка знал эти тропы. Выше по течению, за излучиной реки, стояла крепкая усадьба, заложенная ушкуйником Радятой Щукарём. Радята был человеком крутым, к набегам привычным, и под его рукой всегда держалась пара дюжин тертых жизнью руссов, готовых по первому зову взяться за мечи. Мальчишка бежал сквозь ночной осенний лес, разрывая легкие, неся единственную весть: на Свирь пришла смерть, и у этой смерти шведское лицо.

Он вывалился из кустов перед воротами усадьбы Радяты, когда солнце едва поднялось над верхушками леса. Усадьба Щукаря стояла на высоком яру за речной излучиной: мощные срубы жилых изб и клетей, обнесенные плотным частоколом в два с лишним человеческих роста. Над тяжелыми дубовыми воротами и по углам высились дозорные башенки, а из-за ограды виднелись маковка и крест небольшой деревянной церквушки. На берегу, под защитой башен, стояли два больших ладейных сарая, где хранились ушкуи.

— Стой! Кто таков?! — донеслось с воротной башни. Дозорный прищурился, разглядывая оборванную фигурку внизу, и тут же обернулся во двор: — Радята! Тут малец с вепсовского погоста, весь в саже!

Тяжелая створка ворот приоткрылась. Мальчишка влетел внутрь и рухнул в грязь двора. Радята, сидевший на крыльце с топором в руках и неторопливо водивший по нему бруском, медленно поднялся навстречу. Это был крепкий, косматый муж с лицом, изрезанным шрамами от старых стычек с чудью и свеями. Жилистый, широкий в плечах, облаченный в поношенную, но добротную стеганку, он походил на матерого лесного медведя, которого разбудили раньше срока.