Андрей Булычев – На порубежье (страница 47)

— Выходит, что эти оборванцы не врут: подмога для Нарвы совсем близко, — сделал вывод Йёрген. — Если они разбили Горма и Хольмгера с эстской дружиной, значит, у нас больше нет прикрытия с юга. Нужно срочно доложить герцогу об этом. Дитрих, этих не выпускать, — кивнул он на измождённых эстов. — Связать по рукам и ногам — и в яму под караул. Меньше всего нам нужно, чтобы по лагерю поползли слухи о приближении руссов. Кнехты и так на взводе.

Дитрих медленно потянул меч из ножен, и сталь хищно блеснула в сумерках.

— Так, может, проще их здесь и порубить? Мертвецы — самые надежные хранители тайн. К чему нам лишние рты и лишние глаза?

— Тогда с ними придётся кончать и этого, — криво усмехнувшись, кивнул на вождя Йёрген. — Но он нам пока нужен. За ним ещё пять сотен таких же лесных псов. Если мы перебьём их сейчас, кто будет потом гнуть спину? Герцогу нужны рабочие руки, чтобы восстановить всё то, что сожгут и порушат руссы.

Он вновь посмотрел на вождя.

— Ундав, мы свяжем их и бросим в яму. Пусть воет ветер, а не они. Если к утру хоть одна живая душа в лагере узнает о нападении руссов — я сам скормлю и их, и тебя твоим же псам. Ты меня понял?!

— Да, господин, — произнёс тот глухо.

— Захар Игнатьевич, Захар Игнатьевич, просыпайтесь, — караульный потряс коменданта за плечо. — Не тревога, но тут со стены к вам доложиться.

— Ух, — встряхнув головой, Захар поднялся с топчана. — Вроде только-только глаза закрыл, а сам-то слышу, вроде всё спокойно, ну и в сон провалился. Стриж, ты? Чего там у тебя? — Он повернулся к выступившему из тени десятнику.

— Захар Игнатьевич, сотник велел передать вам, что стук какой-то и скрип доносятся с осадных линий, — доложил тот. — Вы только обход свой сделали, к себе спустились — и вот после этого уже началось. Мы и горючие стрелы метали, и факелы — ничего не видать, всё вроде как всегда. Только вот людского гомона не слыхать, а то ведь всю ночь работные покрикивали, а тут только лишь стук и скрип. Как будто тихарятся в своих линиях даны и что-то за ними ладят.

— Тихарятся, говоришь? — застёгивая пряжку дружинного ремня, переспросил комендант. — А не машины ли они с пристани потащили? Чего же горючий снаряд не метнули?

— Так запрет ведь на это, Захар Игнатьевич, — пояснил десятник. — Велено было беречь дальнемётные горшки и токмо стрелы с факелами метать.

— Велено им, велено, — проворчал тот. — В таком случае и с разрешения сотника можно кинуть. Потому как штурм ждём. Ладно, пошли, — и он толкнул дверь.

Пройдя к южной стене, поднялись наверх по башенной лестнице. В боевом ходу наверху коменданта уже ожидал Малюта и командиры дальнемётов. Стояли кучками и судачили воины, толклись ополченцы-горожане.

— Тихо там! — крикнул грозно сотник. — Молчим — слушаем!

— Да-а, похоже, что-то ладят даны, — произнёс, вслушиваясь в доносящиеся с предместий звуки, комендант. — Может, укрытия новые или ещё линию?

— Да на что она им ещё одна, когда эти закончены? — не согласился Елизар. — И трёх-то с избытком для укрытия всего войска. Не каждую каменюку ведь до третьей докинешь. Сдаётся мне, Захар Игнатьевич, что они на той площадке, что всю седмицу ровняли, осадную снасть выставляют. Может, я кину горючий снаряд так, чтобы он вверху рванул?

— Ну а что, кинь, — согласился комендант. — Раньше нужно было, чего же меня-то все ждали? Почто не разрешил им, а, Малюта? — Он перевёл взгляд на сотника. — Сто раз ведь повторял, что командиру смены позволительно такое, ежели есть подозрения.

— Так бережом ведь орудийные снаряды, — виновато пробормотал тот. — Сомнения-то они завсегда есть, а снарядов мало. И как правильно понять, что метать можно?

— Елизар, только так, чтобы прямо всю южную сторону разом осветить! — крикнул вслед уходящему орудийщику Захар Игнатьевич. — Повыше и подальше.

— Ладно, ладно, — отмахнулся тот, ныряя в лестничный проход. — Повыше и подальше им, и чтобы прямо всю южную сторону осветить. Ну-ну, тут тогда не такой снаряд нужен, а особливый. Этот, небось, он не для света, а для горения. Покумекать бы хорошенько и добавить чего-нибудь эдакого в шар, или с поместными розмыслами по душам потолковать. Вот и сделать особый — осветительный. Расчёт, к бою! — крикнул он, поднявшись на площадку башни. — Онфим, зажигательный закладывай! Евстафий, Тишило — на ворот! Наводить сам буду.

Подносчик открыл один из коробов и, крякнув от натуги, вытащил из него большой керамический шар с жёлтой полосой, затем вставил его в кожеток пращи. Скрипел натягиваемый воротом торсион, а командир в это время собственноручно правил наводку.

— Право ещё чуть-чуть, — бормотал он, подворачивая станину. — Вот так, а теперь высь ладим, — и вставив большие клинья в пазы, забил их до упора. — Хорош, — он отложил молот на длинной ручке. — Онфим, пальник готовь! — Расправив на всю длину фитиль, Елизар срезал его на пару ногтей и, взяв горящую лучину, приложил её к запалу. — Берегись! — рявкнул он, отскакивая от станины.

Со страшным стоном скрученных жил очеп сорвался с упора. Тяжеленный рычаг с размаху вписался в набитый конским волосом «перехват», аж пол площадки вздрогнул. Шар, описав дугу, понёсся в чёрное небо, оставляя за собой тонкую струйку дыма.

— Пошел, родимый! — выдохнул подносчик, вытирая пот со лба.

Все замерли, задрав головы. Дюжину раз успело ударить сердце в полной тишине.

— Чего это, неужто усырел? — пробормотал Евстафий.

— Обожди, ща-ас! — протянул командир. — А вот и пора!

Вдали полыхнуло багровым, а следом донесся глухой грохот. Казалось, что там вдали разом зажглась сотня факелов, и в этом свете со стен разглядели огромные толпы людей, заполнивших поляну за осадными линиями. Словно маленькие, трудолюбивые муравьи, люди облепили выставленные орудия. Отчётливо были видны два огромных порока, подкатные башни, щиты и громоздкие, в пять повозок длиной, тараны.

Щёлк, щёлк, щёлк! — ударили установленные данами скорпионы, и одна из огромных стрел пробила насквозь подошешего к парапету Евстафия. Ещё одна ударила в зубец башни и отколола от него камень, третья пронеслась прямо над головой у Елизара.

— Хоронись! — рявкнул он, отскакивая вглубь башни. — Ванька, заметил, откуда били?!

— Один на второй линии, правее на десять саженей разваленного вчера настила, — гаркнул тот. — Это у которого на верхней жердине щита стрела торчит! Прям в шаге слева от него!

— Понял, — кивнул командир. — Камнем заряжай!

— Отставить камни! — крикнул, выскакивая из лестничного хода, комендант. — Елизар, для дальнемётов сейчас цель одна — это пороки и осадные орудия! Мечите снаряды, братцы, а этим злыдням наши скорпионщики отомстят. Спаси и сохрани, господи, вечная память, — перекрестился он, отходя с пути выносящих тело. — Жгите вражьи машины, ребятки! Зло жгите. От них сейчас главная опасность для крепости. И хоронитесь надёжно, ибо по вам сейчас все скорпионы станут бить.

— Понял, Игнатьевич, — ответил старший расчёта. — Сейчас устроим им огненную баню! Нам бы ещё на смену пару-тройку человек сюда. Убыль в расчёте. Онфим, зажигательным заряжай. Тишило, Ваня, взводите торсион! Я наводку лажу.

— Будут вам помощники, сейчас, — пообещал комендант и нырнул в лестничный пролёт.

Звучал тревожно рог, и под его звуки на стены забегали отдыхающие смены. Прошло совсем немного времени — и с них посыпались вниз горящие стрелы. Один за другим метнули огненные снаряды все три дальнемёта. Вдали, за третьей линией, разгоралось чадное пламя, какое-то осадное орудие данов уже начало ярко полыхать. Вдруг оттуда долетел громкий стук, и в самую середину крепостной стены влетел огромный камень.

— Командир, пороки проснулись! — крикнул Тишило. — Там такие валуны, что ежели они сюда, в нашу площадку залетят, всё тут в труху разнесут!

— Не болтай, влево двинь! — зло рявкнул Елизар. — Шевелись! Хорош телиться! Ровно раму ставь! Пальник мне! Берегись! Выстрел! — И новый снаряд ушёл пологим навесом вдаль. — Сюда крепи! И тут сильней прикройте! — крикнул Елизар поднёсшим большие щиты ратникам. — Скорпион, может, его и пробьёт, да зато видеть не будут, что за ним!

Стрелы датских скорпионов всё реже и реже залетали на площадку, по ним лупили со стен русские рамные стреломёты и дальнобойные арбалеты-реечники, а потом враги и вовсе замолчали. С глухим стуком изредка срабатывали вдали требушеты, их камни били по воротной башне и по самим воротам. На каждый такой камень русские дальнемёты отвечали пятью — семью снарядами.

— Чуток не долетают, Захар Игнатьевич, — пояснил поднявшемуся на площадку коменданту Елизар. — Полторы сотни саженей до пороков и ещё хвостик в два десятка, и вот как раз этот самый хвостик мы и не добрасываем.

— А как же они до нас тогда могут докинуть?! — бросил тот с досадой. — Не умней ведь нас эти даны, а вот же. Как подтащили всей ордой пороки, так встали, что до нас долетают их каменюки, а вот до них наши — нет.

— Так у них же вон какие махины, чуть ли не с нашу стену высотой, — оправдался орудийщик. — А у нас на башне, считай, всё тот же онагр установлен, только недвижимый. Большой здесь ну никак не выставишь, ему и места тут нет, да и башню он ведь развалит при стрельбе, вон как сильно брыкается.

— Елизар, братец, как хочешь, но нужно что-то придумать, — попросил старый воин. — Сейчас они пристреляются, и потом будут камни точно в ворота класть. До утра их в щепу размолотят, а по заре на штурм пойдут. Мы-то их, конечно, встретим, и побьём изрядно, но ты же сам знаешь, каково это — супротив такой громады грудью стоять. А коли дыры в обороне не будет, так мы и от всего войска на стенах отмашемся.