Андрей Булычев – 1812 (страница 40)

— Третий день никуда не гоняют, — хрустя яблоком, заметил Носов. — Красота. Всю войну бы так. Отоспался вдосталь, а тут тебе и заявляют — всё ребята, побили ворога.

— И чего? Ну побили, изменится-то что с того? — проворчал чистивший замок штуцера Усачёв. — Тебя домой, что ли, отпустят? Так и будешь в каком-нибудь гарнизоне до скончания всей службы стоять и на старости лет кобылам хвосты крутить. Сколько ты всего? Поди, год, как в мундире? Во-от, значит, ещё двадцать, и к ним четыре года, будешь в ём ходить. Что война, что не война, всё едино.

— Ну не скажи, Федот. — Блохин поднялся с вороха сена. — Одно дело — в гарнизоне службу трубить, другое — под картечью скакать или в сечи вертеться да ждать, когда тебя сабелькой срубят или копьём проткнут. Я девять лет вот, как ты говоришь, в мундире хожу, из них только лишь полгода мирных в рекрутском депо, а так всё время на войне. Небось, уж насмотрелся, знаю, о чём говорю. — Он погладил на груди Аннинскую медаль. — Хотелось бы мне подольше в мире пожить. А ну кинь-ка и мне, Егорка, яблочко! — попросил он Носова. — Хорошие они тут, в западных губерниях, не то что у нас на Урале. Тут вон некоторые чуть ли не с ядро пушечное на деревьях висят, а у нас, ежели вообще уродятся, то чуть больше ружейной пули. Во-о, даже и запах у этих другой, — понюхал он, поймав яблоко. — Словно бы мёдом пахнуло. А вот с мёдом зато у нас хорошо, башкирский мёд — он самый лучший.

— Братцы, Леонид Иваныч тут ли? — В широко раскрытые двери сарая заглянул драгун.

— Тут, тут! — пробурчал жевавший яблоко унтер. — Чего хотел-то, Макарка?

— Марк Осипович сказал к вам по пути зайти, — пояснил тот. — Спросить велел — не посылаете ли своего артельного? А то я вон потопал уже. — Он показал пару пустых рогожных мешков.

— А что, неужто пора уже?! — встрепенулся Блохин. — Филат! Стригунов! А ну-ка, собирайся! — крикнул он в глубину сенника. — Хватит уже дрыхнуть, всё проспишь! Одни кости от приварка нам останутся. Знаю я из второго эскадрона капитана Аврамова, опять всю лучшую мякоть артельные разберут! Быстрее шевелись, Филатка! Обожди, Макар, сейчас он. Ух, рохля! Фуражку поправь, у тебя эскадронная цифира набок слезла. — Он толкнул вылезшего с сеновала драгуна.

Въехавший через западную заставу казачий разъезд поспешил к зданию, занимаемому штабом Первой Западной армии. Соскочивший с коня хорунжий побежал по ступеням к стоявшим у входа часовым, а два казака за его спиной потащили вверх человека во французском мундире.

— Опять казачки кого-то привезли, — рассказывал вернувшийся к артели Стригунов. — Мы с Макаркой главную площадь как бы вкруговую, стороной обходили, чтобы начальству на глаза не попасться, через улицу перебегали, а тут как раз и казаки на неё заезжают. Ну и поволокли они французика в главный штаб, а чтобы он не ерепенился, пару раз кулаком ему в бок дали. Так он как воробей за старшим казаков, помните, за тем, который ещё на заставе с нами был, вот за ним, по ступеням поскакал.

— А одет он как был? — полюбопытствовал Блохин.

— Кто, старший казаков? — протянул непонимающе Филат. — Ну, в штанах с красными полосами, кафтан эдакий коричневый с ремнями, на башке шапка, а на ней галун.

— Тьфу ты, дурила! — Унтер сплюнул. — Француз этот! Про него спрашиваю! Нужны мне эти казаки! Мундир какой у него был? Султан какого цвета на кивере? Улан, гусар, кто он вообще?

— А-а-а, францу-уз, — протянул Стригунов. — Так бы сразу и сказал, Иваныч. Не-е, султана у него никакого не было, он вообще с пустой башкой был. Видать, слетела по дороге шапка али казаки отобрали. А мундир у него зелёный, короткий, с красными обшлагами на рукавах и таким же воротником. Ну и погоны такого же цвета.

— Конный егерь, похоже, — предположил проверявший содержимое мешка Балабанов. — Да и хрен с ним, с этим французом. Егорка, бери-ка ты два ведёрка и беги к колодцу. А то сейчас там такая толкучка у него будет. Иваныч, а мы готовить сегодня будем вообще или только лишь одни басни слушать про то, как французы одеты?

Разослав по всем направлениям казачьи разъезды и собирая воедино поступавшие о противнике сведения, генерал от инфантерии Барклай-де-Толли после отъезда императора принял общее командование войсками. Он не хотел рисковать армией и избегал генерального сражения с превосходившим числом противником.

Князь Багратион, состоявший с ним в одном чине[39], добровольно подчинился ему, но имея старшинство в производстве, был крайне недоволен тем, как тот ведёт войну. Багратион призывал ударить по французам всеми объединёнными силами, а не отступать вглубь России. Эти генералы так сильно отличались друг от друга характерами.

Рациональный и сдержанный Барклай был человеком аналитического склада ума. Он всегда тщательно обдумывал свои решения, опираясь на факты и расчёты. Эмоциональность была ему чужда, он всегда оставался сдержанным и спокойным, даже в самых критических ситуациях.

Багратион был горяч и эмоционален. Воистину это был любимец солдат и дам. Человек исключительной храбрости и решительности, он всегда находился в первых рядах атакующих, вдохновляя своим примером войска. Будучи хорошим тактиком поля боя, он не любил «кабинетные стратегии», предпочитая действовать исходя из конкретной ситуации.

Ещё перед началом кампании Барклай-де-Толли, будучи военным министром, советовал Александру Первому назначить официально главнокомандующего над всеми войсками, но император не внял совету, предоставив ему право отдавать распоряжения от своего имени. В результате командующие всеми тремя русскими армиями летом 1812 года находились в равном статусе и вели переписку с императором напрямую, ожидая указания, как им действовать, от него. Командующие Второй Западной и Третьей Обсервационной армиями при этом не считали себя обязанными ставить Барклая о них в известность.

Так или иначе, после долгих дебатов, как надлежит далее воевать, Барклай-де-Толли уступил настойчивому требованию своего окружения и повелел начать подготовку к большому наступлению в направлении Смоленск — Рудня — Витебск. По поступившим от казаков сведениям, основные силы французов в это время находились на линии Могилёв — Орша — Витебск. Около Рудни же, как предполагалось, находился авангард Наполеона, не превышающий своим числом сорока тысяч солдат, к тому же практически без артиллерии, которую туда ещё не успели подтянуть. Можно было попытаться этот авангард уничтожить и потом при благоприятном исходе сражения разгромить весь левый фланг французских войск. Утверждая план наступления, Барклай-де-Толли подчёркивал, что оно будет вестись «накоротке» и на первом этапе войска ни в коем случае не должны отдаляться от Смоленска более чем на три войсковых перехода.

В самом городе оставляли только лишь один пехотный полк и интендантские подразделения обеих армий.

В направлении города Красного для прикрытия дороги на Оршу Багратион решил направить двадцать седьмую пехотную дивизию генерала Неверовского с Харьковским драгунским полком.

— Похоже, скоро конец нашему отдыху, — предположил ехавший рядом с Тимофеем поручик Ревунов. — Опять на смотр выводят. А интендантские десяток подвод пригнали с фуражом и пороха несколько бочек. Наверное, после смотра выдавать будут.

— Да, Миш, я тоже так думаю, что не засидимся мы долго в Смоленске, — согласился с поручиком Гончаров. — На запад один за другим казачьи разъезды выскакивают, и у каждого приказ — вызнавать расположение французов и, буде такая возможность, языка брать.

— Думаешь, погоним вражину? Не дадим Наполеону дальше Смоленска зайти? — поинтересовался Ревунов.

— Не знаю, Мишель, — уклонился от прямого ответа Гончаров. — Поживём — увидим, слишком большие силы Бонапарт привёл, чтобы их так вот просто отбросить. У нас генеральных сражений пока ведь даже и не было, так, только лишь одни арьергардные бои.

— Ну да, это верно. Такую орду собирать, готовить, столько припаса с собой тащить и потом обратно отступить, такое точно не для «корсиканца», он же всё время наступать любит, ни одну кампанию ещё, как говорят, не проиграл. Вот и здесь на победу надеется.

— По-олк, правое плечо, вперёд! — донеслось от головы колонны. — Строй в четыре шеренги, повзводно! Командирам эскадронов выставить подразделения!

Полки четвёртого кавалерийского корпуса генерала Сиверса занимали свои места на огромном приднепровском поле у Смоленска. Офицеры суетились, стараясь расставить своих людей как можно ровнее. В первую (лицевую) шеренгу, как водится, выставлялись самые представительные, видные кавалеристы, у некоторых из них на мундирах поблёскивали медали, были даже и с Георгиевскими солдатскими крестами. Таким был особый почёт. Глаз начальственный, строгий, цепляясь за них, должен был скользить дальше, а с ним уходила бы и гроза.

— Еланкин, погон поправь! — выехав из строя, рявкнул Тимофей. — Правый, правый, не видишь сам, что ли?! Иван Ильич, крест терани суконкой, чего-то блестит плохо! Данилов, ну ты вот куда сдвинулся?! На аршин к Казакову сместись!

— Чего его шоркать-то? — ворчал тихонько под нос Чанов, но протёр Егория и спрятал тряпицу. — Гришка, тебе на один аршин сказали сдвинуться, куда ты второй попёр! — рявкнул он на Казакова.