Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 3)

Без «Каликсты» я действительно не справляюсь. Ладно, пусть она за меня справляется. Пусть поработает, если не над содержанием мыслей, то хотя бы над их формой. Удержит серотонин, прогонит из головы вредное, набьет ее полезным. Пусть вообще всё за меня сделает. Еще бы она разобралась, где сейчас мой правый носок, так вообще цены бы ей не было.

Троекуров оказался прав. Никакого разбирательства наши училки не устроили. Ни в тот день, ни в последующие. Даже не было специального заседания педсовета. Однако школа долго потом еще не могла угомониться. Оля Семичастных, которая всё про всех знала, говорила, что бедной Тамаре Николаевне, нашей директрисе, стало плохо и Рослякова бегала для нее в аптеку за сердечными каплями. Во всех классах по углам шептались. Обсуждали нарисованные членам политбюро усы, рога, клыки, ослиные уши. Те, кто не видел стенд, страшно завидовали тем, кто его видел. А живые свидетели, особенно десятиклассники, чрезвычайно собой гордились, словно их наградили орденами, и по многу раз, во всех подробностях рассказывали, кто и как был разрисован. Их слушали с восхищением.

Учеба, домашние задания, дежурства после уроков на какое-то время перестали всех интересовать. Двойки и замечания в дневнике больше никого не пугали. Хотелось веселья, хотелось приключений, хотелось придумать и совершить что-нибудь эдакое, совершенно невозможное, отчего голова пойдет кругом. Троекуров говорил мне, что скоро нас ждут великие времена и перемены. Вот, например, в соседней школе, рассказывал он, девятиклассники уже взялись за дело и назло педсовету устроили на подоконниках гигантские свалки из битых кирпичей.

Однако ничего эдакого, из ряда вон невозможного в нашей английской школе не случилось. Время, резко дернувшись вперед, снова замерло. Один раз, правда, десятиклассники подожгли расческу, и потом противно воняло по всей школе, и еще в мужском туалете на четвертом этаже кто-то во всю стену нарисовал голую женщину. Мы с Троекуровым пришли посмотреть и были в полном восторге. Эту голую женщину долго потом обсуждали и строили предположения, кто мог ее нарисовать. Но скоро всё забылось. И она, и вонючая расческа, и разрисованные физиономии членов политбюро. Наша школьная жизнь снова стала скучной.

Через четыре года мы с Троекуровым закончили школу, вместе поступили в институт на исторический факультет, потом в том же институте остались работать. А Шульман после истории со стендом перестал с нами дружить. Когда после уроков мы звали его гулять, он каждый раз говорил, что у него нет времени, и уходил домой.

Черт! Времени уже совсем не осталось. Придвигаюсь к шкафу, запускаю руку в щель между дном и полом. Осторожными движениями протискиваю ладонь глубже, постепенно увеличивая радиус поиска. Есть! Пальцы задевают что-то мягкое, тряпичное. Достаю. Действительно носок, он самый. Продукция компании «Уют». Поднимаюсь, энергично встряхиваю носок, и в желтом солнечном клине начинают бешено метаться мириады пылинок. Вытряхнутый носок выглядит почти дохлым, как моллюск, выброшенный прибоем на берег. Пока я его разглядываю, не решаясь надеть, в комнату залетает оса.

Как же я их ненавижу, этих ос. Которые не рисуют, не поют, не рассуждают, а только хищно впиваются. Я бы запретил впиваться в жизнь. Причем законодательным манером. Издал бы манифест, президентский указ или что там можно еще. В жизнь нельзя впиваться. Ее надо обдумывать, деликатно растолковывать, филологически закрывать знаками, самому оставаясь в стороне. Оса дважды деловито облетает комнату, будто инспектирует, несколько секунд, раздраженно потрескивая, бьется о стекло, отскакивает, как шар на резинке, и, наконец, приземляется на подоконник. Беру стакан со столика, переворачиваю его вверх дном и аккуратно ее накрываю. На столике остается влажный полукруг, след, обозначающий место, где стоял стакан. Всё, гроза лесных домишек, отлеталась… Теперь будешь тут сидеть. Ты думаешь, ты кто? Хищник? Летающий шприц? Детский колючий страх? Вот уж нет… Ты просто желтая козявка с шилом в заднице. Ясно? И через пару дней сдохнешь в этом стакане. От асфиксии, как сказал бы Станислав Георгиевич.

Сажусь на кровать, поспешно натягиваю носки, сую ноги в тапки, и мстительная мысль об асфиксии сама собой утихомиривается. Когда вернусь из города, выпущу насекомое на волю. Пусть себе летает на здоровье, жужжит, впивается в жизнь сколько душе угодно, если там, конечно, есть душа. Но сейчас мне надо в самом деле торопиться – потерял уйму времени. Сегодня под утро приснился кошмар, будто я действительно опоздал на электричку, последнюю перед перерывом. И еще в этом сне было небо. Всё в белой паутине и каких-то вангоговских кишащих червях. Птицы их склевывали. Рядом со мной молодая мамаша истошно вопила:

– Оленька! Домой!

А я стоял на платформе и смотрел, как равнодушно уносятся вагоны, и вдруг почувствовал, что не могу дышать. Проснулся весь в поту, еще до того, как зазвенел будильник. Вскочил с постели, панически стал натягивать футболку, джинсы. Нельзя опаздывать! И еще этот носок…

– И не вздумай опаздывать! – предупредил Троекуров. Его голос в телефонной трубке звучал так звонко, будто кто-то на кухне бил советскую хрустальную посуду.

Он позвонил вчера в середине дня и сразу закричал, что у него сенсационная новость. У Димы Троекурова последнее время все новости были сенсационными. Поэтому я ничуть не удивился. Только попросил его говорить потише. Он начал что-то сбивчиво объяснять, путаясь в словах, и сперва я вообще ничего не понял. Какие-то американцы, какой-то Зуев, новая программа, Обухов против. Очень захотелось, чтобы Троекуров поскорее заткнулся и повесил трубку. Но он всё говорил, и постепенно смысл его слов стал до меня доходить. В институт, как я понял, приехали американцы. И создают новую программу, а может, даже и факультет и набирают сотрудников из числа наших. Руководит процессом некто Зуев.

Пока Троекуров говорил, я тоскливо разглядывал сервант в столовой, очень старый, еще времен моего деда, и думал о том, что на земле есть, наверное, два типа людей: пауки и мухи. Пауки прытко бегают, как Димка Троекуров, плетут интриги, всегда всё знают, всегда в курсе самых важных событий. И есть сонные мухи, вроде меня, которые сидят по своим углам, обо всем узнают самыми последними, а когда решаются наконец вылететь на свет божий, их тут же затаскивают в паутину или прихлопывают.

Троекуров сделал паузу, и я, лишь бы что-то сказать, вяло спросил, кто такой Зуев.

– Да ты что, Кирюха?! – Троекуров снова перешел на свой обычный крик. – Зуева не знаешь?! Зуева?!!

Нет, Зуева я не знал. Откуда мне знать Зуева, я же не паук какой-нибудь, а обычная сонная муха.

– Зуев – это сила! – компетентно объявил Троекуров.

«Интересно, – подумал я. – А вот Бэкон учил, что знание – это сила. И за ним это потом повторял весь Советский Союз. Но про Зуева там ничего не было».

– Крутейший чувак! – объяснил Троекуров. – Только что из Америки прилетел, во Франции книгу напечатал, гранты, связи с министерством – всё сейчас на нем! Политической мысли мужчина. Слышишь?

Я сказал, что прекрасно его слышу и что не надо так орать. И еще подумал, что все эти мужчины политической мысли, готовые облагодетельствовать человечество, первое, что делают, – заставляют несчастных людей вкалывать до изнеможения.

– Он уже всё спланировал, – продолжал Троекуров. – У нас будет как в Америке, врубаешься? Новые курсы, авторские, свои собственные, какие захотим. А студенты будут сами выбирать, куда им ходить.

– Бардак, короче…

– Ну да… То есть… При чем тут бардак? – спохватился Троекуров. По его тону было понятно, что он обиделся. – Это никакой не бардак, а прогрессивный подход к каждому студенту. Теперь врубаешься? Зуев, кстати, дачу снимает в Солнечном, так что, считай, вы соседи. Я ему, между прочим, Кирюха, про тебя говорил. Хороший парень, говорю, и сидит в полной заднице. Надо, говорю, помочь. А он говорит: знаю, говорит, этого засранца, тащи его, он нам нужен. Врубаешься? Так что, Кирюха, не дрейфь! У тебя теперь будет работа!

Я терпеливо сказал, что, конечно, спасибо, Дима, особенно в плане засранца, и все такое, но у меня уже есть работа. У меня до хрена работы.

– Да ты что?! – снова закричал Троекуров, да так громко, что я отодвинул трубку от уха. – Ты что, не врубаешься? Это же совсем другое! Там реальное бабло! Куча бабла! Двести баксов за лекцию, да еще за границу поедешь!

Такого поворота я не ожидал. Что ж этот дурак, подумал я, сразу-то не сказал? Деньги и заграница! Это же мечта любого интеллигентного человека, особенно если он гуманитарий. Я схватил со стола сигареты, зажигалку, бросился в прихожую и оттуда на крыльцо. Закурил. Меня охватило лихорадочное возбуждение. Всё явилось теперь в совершенно новом свете: и Зуев, и Троекуров, и американцы с их новыми программами. Хватит, набаловался, наработался за гроши. Я больше вам не сонная муха, сидящая в углу! Не-ет! Я – тот самый засранец из голливудской мечты, чью задницу где-то с нетерпением ждут.

На улице пригревало. Солнце весело подмигивало из-за сосен, а в их верхушках шаловливо блудил веселый ветер и бесновались крикливые птицы. По рукаву моей рубашки резво пробежал паучок – я сбросил его резким щелчком указательного пальца и стряхнул с сигареты пепельный столбик. Троекуров продолжал говорить. Рассказывал об интригах в институте. Я стоял на крыльце, курил, слушал его и понимал, что теперь для меня самое главное – заскочить в этот поезд. Потушил сигарету, вернулся в дом. Встал с телефоном в передней напротив старого трюмо с высоким зеркалом. Критически оглядел себя с головы до ног.