Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 1)
Андрей Аствацатуров
Зеркала и паутина
© Аствацатуров А. А.
© Бондаренко А. Л., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
Памяти
Роберта Пенна Уоррена
Часть 1
Дача
Я живу на даче. Кто-то живет на вилле Боргезе, кто-то – в отеле «Винслоу». А я – на даче, в Комарово. Сейчас раннее утро, и я пребываю в напряженных поисках, умственных и физических. Ищу потерявшийся носок. Я, если кто не знает, ученый и еще вдобавок – преподаватель. Пишу статьи, делаю доклады, читаю лекции, донимаю студентов на экзаменах. Раньше, в эпоху СССР, это был почетный, уважаемый труд. Не такой, конечно, как труд шахтера, или там летчика, или инженера-изобретателя, или кого-то еще, но, так или иначе, уважаемый. И даже порой высокооплачиваемый. А теперь всё изменилось. До ученых, до всех этих статей, докладов, лекций никому нет дела. Даже их собственным носкам. Ну вот кто я такой для своего носка? Никто. Тощий манекен с провисшими плечами, с плоским туловищем, с обычным именем – Кирилл и еще более обычной фамилией – Богданов. Носок скорее предпочтет валяться где-нибудь в пыли под столом или под кроватью, где паутина, чем сидеть у меня на ноге. «Где-но-сок? Где-но-сок?» В голове уже стучат колеса электрички, на которую, между прочим, можно опоздать, если сейчас же не поторопиться. «Где-но-сок?»
Да, и еще меня бросила женщина. Всё случилось три недели назад, причем так банально, прозаически. Возле магазина, откуда я победно вышел с двумя пакетами гречки. Взглянула на меня, тихо прожурчала: «Я устала, я ухожу» – и пошла к станции, легко покачивая бедрами, будто только что избавилась от лишних килограммов.
«Где-но-сок?» Друзей тоже нет. Пропали, разбрелись, растерялись. Остался только Женька Шульман, дурак и пьяница. Вот у некоего немца по фамилии Розен, который жил двести лет назад, до исторического материализма, был друг Шуман. Роберт Шуман, великий композитор. А мне судьба вместо Шумана подсунула какого-то, извиняюсь, Шульмана. Женьку Шульмана. Мол, прости, родной, других друзей у меня для тебя нет. Да, не те пошли нынче друзья…
Где же этот проклятый носок? Включаю верхний свет и оглядываю комнату. Здесь прошла вся моя жизнь. Ну, или почти вся. Предметы на своих прежних местах. Расставлены по углам, как наказанные дети. Громоздкая металлическая кровать с матрасом, где еще заметен след моего тела, венский стул, этажерка, пустая, без книг, платяной шкаф салатного цвета с большим зеркалом на левой створке. Посредине комнаты журнальный столик, ободранный по краям и похожий на пожилую таксу. На нем стоит грязный стакан. Столик со стаканом наклонно отражается в зеркале шкафа, а зеркало шкафа – на полированной поверхности столика. Отражение возвращает отражение, чтобы сделаться снова отраженным, чтобы запутать взгляд в дурацкой паутине отражений, да так ловко, что я никогда не могу разобрать, где тут копия, а где оригинал.
Всё это остатки нашей прежней жизни в СССР. Окна закрыты, сюда не проникает ни солнце, ни дождь, ни ветер. Только пыль лезет из щелей. И еще мыши. Где носок? Куда он сбежал? Разве можно сбежать из СССР? Но мы ведь сбежали в девяносто первом. Думали, закончим поскорее старое, начнем новое, вот это. А «вот это» оказалось нашим отражением в старом зеркале на створке салатного шкафа.
Какой сейчас год? Да никакой… Какая, к чертям собачьим, разница? Это раньше, помните (хотя кто это помнит), при СССР, были годы, месяцы, дни. В детстве они шли, потом бежали, затем летели. А сейчас угомонились, замерли, заплесневели. И мы вместе с ними тоже угомонились и заплесневели. Даже Женька Шульман. В школе он у нас был первым футболистом. А теперь целыми днями сидит в своей квартире, которую он превратил в студию, фотографирует голых выбритых красавиц и никуда не выходит. Неугомонным, торопливым остался только Димка Троекуров. В нашем классе мы его называли Трояк, из-за фамилии и еще потому, что он учился на одни тройки.
– Ты чего, Трояк, с дуба рухнул? – растерянно спросил Шульман.
В тот день отменили урок алгебры. Весь наш 6 «В» класс дружно отправился в столовую, а мы с Троекуровым и Шульманом задержались в рекреации. Троекуров велел нам остаться. Сказал, что не желает быть как все и топать куда-то вместе с ослиным стадом. Мы сидели на широком подоконнике, болтали ногами и, хихикая, рассказывали друг другу анекдоты про Брежнева, подслушанные у взрослых. Под потолком потрескивали электричеством желтые лампы. Пахло свежей мастикой и пылью. Напротив нас зеленела запертая дверь кабинета математики, а рядом с ней на стене висел стенд с фотографиями пожилых членов политбюро. Каждая была прижата к сверкающей белой бумаге прозрачным пластмассовым прямоугольником. Помню, Троекуров рассказывал сказку про то, как Брежнев отправился однажды в лес по грибы и пропал. Товарищ Суслов вызвал в Кремль царя зверей Льва и спросил, куда подевался «дорогой Леонид Ильич». Лев доложил, что «дорогого Леонида Ильича» в лесу нет, но зато волк ведет себя очень подозрительно – вот уже три дня какает золотыми звездами.
Мы с Шульманом засмеялись, а Троекуров вдруг соскочил с подоконника, полез в свою сумку, стоявшую на полу, и выудил оттуда черный толстый фломастер.
– Пацаны, – доложил он торжественно, показывая фломастером на стенд, с которого на нас смотрели члены политбюро, – а давайте им рожи разрисуем, а?
В его глазах плясали веселые чертики. Мы с Шульманом перестали смеяться и испуганно переглянулись.
– Ты чего, Трояк, с дуба рухнул? – растерянно спросил Шульман. – Это же… диверсия. Из пионеров исключат. Кирюха, скажи ему…
Троекуров презрительно фыркнул:
– Тебе что, слабо? Раз тебе слабо – беги домой, к мамочке. Скажи, Кирюха.
Вытянув руку, Троекуров подбросил фломастер вверх. Фломастер завертелся в воздухе и мягко приземлился в его ладонь. Я невольно залюбовался Троекуровым. Весь его вид выражал независимость и бесстрашие. Особенно большой белый нос, торчащий из круглого лица и напоминавший ручку от чайника. В голове воскрес миф о ткачихе Арахне, вызвавшей на поединок Афину и изобразившей древнегреческих богов дуралеями. Миф, вспомнившийся так кстати, меня оживил. Захотелось стать настоящим героем. Я спрыгнул с подоконника и сказал Троекурову, что идея здоровская.
– Ладно, – примирительно произнес Шульман. – Я тогда, пацаны, пойду на шухере постою.
Он вышел из рекреации на лестницу, а Троекуров приблизился к стенду и энергично взялся за работу. Я встал у него за спиной. Первым был выбран товарищ Гришин. Троекуров добавил ему под нос короткие усы, как у Гитлера, и подрисовал под глазом черный фингал. Вышло очень смешно. Потом наступила очередь товарища Громыко. Ему достались длинные моржовые клыки, спускавшиеся изо рта через весь подборок. Троекуров работал на совесть. Он старательно водил фломастером и приговаривал:
– Пионеры всей страны делу Ленина верны… Пионеры всей страны делу Ленина верны…
Закончив с товарищем Кириленко, у которого на голове выросли рога, Троекуров повернулся ко мне и протянул фломастер:
– Теперь ты, Кирюха, рисуй. Женька! – позвал он Шульмана, дежурившего на лестнице. – Там никого нет?
– Никого, – тихо откликнулся Шульман.
– Рисуй, Кирюха, – повторил Троекуров.
Я послушно взял фломастер, встал напротив фотографии товарища Капитонова и подрисовал ему вытянутые ослиные уши.
– Неплохо, – сдержанно похвалил Троекуров. Он сделал назад два шага и принялся любоваться нашей работой.
И в этот момент к нам сунулся Шульман.
– Атас, пацаны! – зашептал он. – Кто-то идет!
Мы, стараясь не сильно топать, бросились по коридору к дальней лестнице. Сердце у меня неистово заколотилось до боли. Из-за закрытых дверей классов доносились монотонные голоса учителей. На лестнице мы остановились и отдышались. Вид у всех был испуганный. Первым пришел в себя Троекуров.
– Так, пацаны, – сказал он ровным голосом. – Без паники. Не бежим, понятно? Спокойно спускаемся вниз в столовую и покупаем по ватрушке с чаем. Кирюха, у тебя деньги есть?
Я кивнул. Сердце, молотком стучавшее в груди, понемногу стало успокаиваться.
– Пошли! – скомандовал Троекуров. – Пионеры всей страны делу Ленина верны!
Был четверг, рыбный день, и по этому случаю в столовой пахло очень противно. Наши одноклассники сидели небольшими группами за столами. Кто-то обедал, кто-то, раскрыв учебник, зубрил урок. Возле старенького черного пианино, стоявшего в углу, двое, Славик Барсуков и Антон Скачков, затеяли возню. Они изо всех сил толкали друг друга и громко гоготали. Буфетчица, тетя Шура, кричала, чтоб они немедленно прекратили, иначе она вызовет директора, Тамару Николаевну, но Скачков и Барсуков не обращали на нее никакого внимания. Мы купили у тети Шуры ватрушек, чаю и сели за ближайший стол. Шульман имел вид тревожный и подавленный. Казалось, еще секунда, и он расплачется. Я заметил, что у него дрожат руки. Троекуров, напротив, был спокоен и веселился как ни в чем не бывало, словно только что по всем предметам получил пятерки.