Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 22)
– Воды набухал по-олно ведро! Мне бы на сколь делов хватило? И постирать, и голову помыть, да ишо и полы подтереть!
И грозила, отцепленной от ночнушки пинкой насверливая в заросшем волосом ухе:
– Я её срублю, твою черёмуху, чтоб ты с ума не сходил! А то встанет и первым делом в огород бежит! Как… не знаю… Может, ты ишо целуешься с ней? Дак давай, я посмотрю с ба-альшим удовольствием!
Не находя сил терпеть подковырки, Палыч с глаз долой убирался из огорода. Но и потом, занятый чем-нибудь, благо старуха за завтраком давала разнарядку на текущий день, нет-нет да подходил к черёмухе, любуясь её ладом и строем.
Однако после прошедших дождей когда было простаивать? Едва обыгала земля, вдохнув отголоски ливней, и дымным прахом задымилась под сапогами, а старуха, вынося ночное ведро, чертыхнулась на ровном месте и улетела за уборную, прямиком на пролившиеся помои, – Палыч наточил лопату и, вытаращив её перед собой, словно боевой штык, ринулся в первую самостоятельную атаку – на огородчик. Два световых дня пластался, забывая про обед, махру и те въевшиеся в тело недуги, что подпиленным древом уронили его на больничную койку далёкой весной. Собрал несколько вёдер пырея и банку жирных, ко гниению всё сущее подвигавших червей. Сорняки снёс на сорище, а червей, сыпанув в банку земли, чтоб она стала для них памятью былого, оставил для неведомой цели. В глубине огорода стояла проржавленная бочка; каждую осень рачительная старуха напихивала её сухой ботвой, травою и мёртвыми ветками смородины, чтобы по весне выжечь золу на подсыпку огорода. К этой-то бочке после всех баталий и подступился старик. Раскачав и до времени не снимая покрышки, выкатил её на серёдку, подумал, толкнул и рассеял по огороду седое облако. Струясь в воздухе, оседало облако на блестевшую в лопатных срезах землю, на обвисшие и словно облитые ядом кисти крапивы у тропинки, на мокрое бельё, вывешенное старухой на верёвках…
Августина Павловна, поролоновой губкой натирая оконные стёкла и до поры не замечая потравы белья, не одобрила:
– Копила, копила зо́лу, думала огурцы, картошку ли подсыпать от вредителей хуже Упоровых, а он бухнул разом на ветер, и теперь ищи-свищи!
– Не в этом дело… – с пустыми вёдрами и лопатой ковыляя в кладовку, миролюбиво признался старик.
Отряхивая с фартука пенные шапки мыла, старуха решила узнать:
– А в чём тогда дело, дружок?
– В причастности! – Старик водворил инвентарь в кладовку и теперь довольствовался мыслью, что даже у лопаты есть своё место, а уж у него, Колымеева, должно быть наверняка.
В первое воскресенье июня загадали посад картошки. Надо было справить эту главную работу давно, как все путные люди, но в мае промешкались, а там зарыдали крылечные желоба. К тому же опрокинувшаяся в огороде старуха лежала при смерти, ожидая, когда крошечный синяк на коленке убьёт всё её существо. Хуже не становилось, и старуха постановила идти на дальний огород. Палыч с вечера заплёл проволокой днища прохудившихся вёдер, сползал в подпол и с Божьей помощью мелкими частями стрелевал наверх ящик изросшей картошки. На этом не угомонился – разобрал колесо тачанки и, угостив подшипники горстью солидола, стал собирать наново. А пока он возился, старуха сползала до Мадеевых, на помощь им со стариком призвав Гальку, которая беспрекословно согласилась, помня о занятой у старухи сотенной.
В назначенное утро Мадеиха была на сборном пункте. Старики ещё спали, но стук в дверь напомнил о погубимости всего живого.
– Какого там ишо лешего принесло?! – запричитала Августина Павловна, ковыляя до двери.
С появлением Мадеихи старики забегали, ибо огромный синяк под глазом ранней гостьи хмуро взирал на задравшуюся ночнушку старухи и некогда голубые, а теперь белые от стирки, с раскрытой распоряхой кальсоны Палыча.
– Кто это тебя так? – выволакиваясь с бутором в прихожую, на приветствия Гальки буркнула старуха. – Проходи, чё встала на пороге?!
– Огнестрельный фонарь! – высматривая себя в зеркале, пояснила Мадеиха и воинственно выпятила нижнюю челюсть. – Натурально – осколочное ранение…
– Чего ты городишь? С Колькой, наверное, поцапались опять?
Мадеиха, не отвечая, сунулась в кухню, хозяйской дланью коснулась чайника на печке. Сморщилась: чайник был холодным.
– Солнце к закату идёт, а вы всё с дядей Володей спите?
– Дак почто с ним? Давно поврозь спим, Галька…
– Меня ваша интимная жизнь не чихрыжит! Нужно чайник подогреть. Я у вас чаю выкушаю пять чашек.
– Чё ж, выпей! Я там блины вчера настряпала, думала, Колымеев пожуёт, а он два блина умял – и только…
– Я не спрашиваю, а ставлю в известность, что буду с вами пить чай, – предупредила Мадеиха и потрогала сливовую мякоть синяка.
Старуха вскипятила чайник, а затем стала греть блины, уронив в сковородку кусок сливочного масла. Вынимая из шкафа пакушку с чаем, не утерпела:
– Скажи честно: Колька обстоятельно звезданул?
В ожидании обещанных блинов Мадеиха припухала на жалобно скрипящей табуретке.
– Мёртвого поднимешь, Гутя! – вздохнула Галька, а затем эпическим голосом – как древнерусский сказитель – стала повествовать, помогая тяжёлой поступи своих мыслей расшиперенными пальцами: – Вчера стала папке ногти на ногах стричь. «Ногти, – говорит, – подстриги мне, Галя!» Самому-то нагнуться – мамон мешает… Е! А у папки ногти – как у Машки Гусевой: сначала ноготь, потом нога. Я корплю, ножницами грызу ноготь на большом пальце. Полчаса грызла! – воскликнула Мадеиха. – Отстригла уже, а он ка-ак заеб…
– Но-но! Укороти-ка язык!
– …залепит мне в глаз! Чуть кривой не осталась, Гутя. Е! Бросила ножницы, говорю папке: «Завтра Мадеев придёт с бензопилкой, отфигачит твои ногти». Твои ногти, мол, только бензопилкой пилить – даже двухручка не возьмёт… Скипел чайник, Гутя? Мне три ложки сахара!
– Сейчас! Мы с Колымеевым по пол-ложечки кладём!
Мадеиха обмерила старуху увечным глазом.
– Я тебе не рассказывала, как мы с Мадеевым сторожили винный завод? Мы же с Мадеевым винный завод сторожили в ночь с пятого на четырнадцатое – да-а…
– Без твоих сказок тошно! – отмахнулась Августина Павловна, шевелением губ подсчитывая количество ложек, выгребаемых Мадеихой из сахарницы.
– Сторожим, значит, с Мадеевым винный завод…
После завтрака, сшибая с кустов малины росу, потащились на огород. Дымные коровьи лепёхи, в которые сослепу наступала старуха, чавкали под галошами, обнародуя направление мыслей Августины Павловны. Впереди поспешала Мадеиха, катя одноколёсную тележку. Палыч тащился по пятам, тонким прутиком рассекая спутанные травы. После похода с Чебуном на рыбалку это была его вторая длинная отлучка из ограды, и Колымеев крепился в тихой радости от вернувшегося здоровья.
С первыми лучами солнца отвалив севшие ворота, три сотки засадили до обеда. Да не то слово: пролетели, как на мотоблоке! На лопату встала Мадеиха, и старуха, думая простимулировать её труд, загодя пообещала ей чекушку, а потом едва поспевала бросать картошку в лунки, которые стремительно рассеивались по полю, как воронки при бомбовых ударах. Старик, пользуясь вешним теплом, насыпал картошку из кулей, от межи носил в вёдрах и тоже умаялся, пару раз увалившись на землю.
– И куда ты, Галька, торопишься?! – завизжала старуха, когда Мадеиха сломала черенок. – У нас бы с Колымеевым сколь продюжил черен?!
– Соцсоревнования были в разгаре, – в тон Августине Павловне кричала Мадеиха, делая вид, что читает по памяти выдержку из газеты, – когда комбайнёр Карнакова Гутя задавила председателя колхоза, порушила технику, благодаря чего сорвала план по посеву зерновых к едрене-фене. Необходимо…
– Лунку не зарыла! У-у, змея! – От волнения платок свалился на глаза старухи. – Уж либо родилась такая, либо от жизни чё с тобой сделалось – не знаю…
На счастье, Мадеиха вскорости уткнулась в забор, вещавший о том, что поле закончилось и дальнейшему разору инвентаря не бывать. Старуха дала отмашку, а старик выбил о столб пустые мешки. Мадеиха, утерев рукавом спёкшиеся губы, погрузила в тележку вёдра и полетела навстречу светлому будущему. Тележонка подскакивала на кочках и, воспарив, оглушительно стукалась о землю, а старуха замирала, ожидая своего или тележонки неминуемого краха.
– Полегше, сатана, гони! Последнюю технику угробишь!
Отзывалась Мадеиха, мелькая под горкой, среди зарослей репейника, через который она решила скостить дорогу.
– Я Шумахер! Я щас готовлюсь к международным соревнованиям по гонкам на тележках в Гватемале… Садись, Гутя, я покажу тебе свои наработки. Финт колесом вправо, ручку газа до отказа…
– Ну тебя к чёрту! – крестилась старуха, подпрыгивая в безразмерных галошах. – Уронишь, дурак, а спросу нет…
Наконец все приусадебные работы были завершены. Заложили парники перегноем (с подворья выделил Чебун), из-под горы натаскали свежей земли, натянули плёнку, а вскоре высадили переросшую оконные задергушки рассаду. Средь пышных и сочных стебельков старуха выбраковала огуречный побег на кривой ножке, но Палыч пожалел его, определил в уголке парника и окрестил сыном полка. Теперь, полив черёмуху, он шёл к приёмышу с остатками воды в ведёрке. Сытые и гладкие старухины огурцы марки «Настоящий полковник» пёрли под самую нагретую плёнку, а тщедушный новобранец клонил к земле квёлую головку, но спустя неделю засветился в парнике маленьким зелёным солнышком.