Андреа Камиллери – Возраст сомнений (страница 31)

Выкурив очередную сигарету, комиссар повернул назад. Он дошел до середины пирса, когда услышал рокот приближающегося катера.

Катер береговой охраны тянул за собой большую лодку. На освещенной прожектором палубе можно было рассмотреть темную массу – человек тридцать беженцев прижались друг к другу, дрожа от холода и голода. На пирсе, где обычно высаживались беженцы, было все готово к их приему: автобусы, полицейские, врачи и просто зеваки.

Комиссару довелось однажды принимать беженцев, после чего он решил, что с него хватит. К счастью, в обязанности комиссариата Вигаты прием и распределение беженцев не входил, ими занималось полицейское управление Монтелузы.

В глазах у этих несчастных ты всегда читаешь страх, ужас пережитого в прошлом и неуверенность в будущем; читаешь в их слабых телах, дрожащих руках, молчаливых слезах, читаешь на лицах детей, в один миг постаревших…

Нельзя прочитать только запах, а может, никакого запаха и не было, он существовал лишь в воображении Монтальбано. Но он чувствовал его, и от этого запаха у него подкашивались ноги, разрывалось сердце.

Это был особый запах, не запах немытого тела, нет. Древний, въевшийся в кожу запах отчаяния, безнадежности, бед и страданий, запах смирения, приятия произвола и жестокости, заставляющий пригибаться к земле.

Этот запах всех слабых и униженных, про который он читал у Элио Витторини[9], проникал сквозь ноздри и забивал легкие, не давая дышать.

Вот только сейчас ноги Монтальбано, не внимая доводам рассудка, несли его к пристани.

Катер береговой охраны причалил к берегу. Комиссар, оставаясь в отдалении, прислонился к парапету и наблюдал за происходящим.

Он как будто попал в немое кино, на середину фильма. Сотрудники всех служб действовали слаженно, никто не ждал команд, никто не командовал. В ночной тишине раздавались лишь звуки, сопровождавшие их действия: шаги, хлопанье закрывавшихся дверей, сирены скорой помощи, звуки отъезжавших автомобилей.

Телевизионщики со своими камерами казались здесь лишними. Если бы они дали сейчас в эфир подобный сюжет, снятый несколько месяцев назад, никто не заметил бы разницы.

Монтальбано дождался, пока погаснут прожекторы. Набережная погрузилась в темноту. Неподалеку стояли несколько сотрудников береговых служб и тихо переговаривались. Комиссар повернулся и пошел к машине.

Вдруг он услышал за спиной чьи-то быстрые шаги.

Остановился. Обернулся.

Это была Лаура.

Неожиданно они оказались в объятиях друг друга. Она уткнулась лицом в его грудь. Монтальбано чувствовал, как дрожит ее тело. Говорить они не могли.

А потом Лаура выскользнула из его объятий, повернулась и побежала назад. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока ее силуэт не исчез в темноте.

Двенадцать

Вернувшись в Маринеллу, он первым делом решил выключить из розетки телефон. Если позвонит Ливия, он не сможет с ней говорить – каждое его слово будет сопровождаться угрызениями совести и жгучим стыдом за то, что приходится врать.

– Чем занимался сегодня?

– Все как обычно, Ливия.

– Расскажи-ка.

Придется громоздить одну ложь за другой, все больше и больше. Изворачиваться. Недоговаривать… Нет, увольте, в его-то возрасте…

Нужно спокойно поразмыслить. Трезво обдумать все, что с ним произошло, и принять решение. Твердое и окончательное. И если он решит поддаться свалившемуся на него чувству, от которого было радостно и вместе с тем страшно, нужно честно и откровенно поговорить об этом с Ливией.

Но сейчас он не в состоянии думать. В голове какая-то каша.

Если раньше звонили колокола и пели скрипки, после случившегося на набережной музыка смолкла, и в тишине было слышно, как течет по жилам кровь – стремительным потоком, как высокогорный ручей, – и громко бьется сердце. Нужно освободиться от этой энергии, которая с каждой минутой сгущалась все больше, потому что ее давление становилось невыносимым.

Он надел плавки, вышел на пляж, дошел до кромки воды, где песок был влажным и плотным, и побежал.

Когда комиссар вернулся домой, на часах было двенадцать тридцать.

Он бегал два часа без остановки и только теперь почувствовал, как болят мышцы.

Не отказав себе в удовольствии вволю постоять под струями теплого душа, Монтальбано решил, что пора отправляться спать. Он испытывал усталость от пробежки и от внезапно свалившегося на него счастья.

Счастье, когда оно так огромно, способно подкосить тебя так же, как и сильная боль.

Проснулся он оттого, что ему показалось, что в спальне хлопают ставни, которые давно пора починить. Может, поднялся ветер?

Монтальбано открыл глаза, включил свет и увидел, что ставни закрыты. Что же тогда хлопало? Раздался звонок и стук в дверь. Кто-то не просто звонил, но еще и колотил в дверь ногами. Комиссар взглянул на часы – десять минут четвертого.

На пороге стоял Фацио. Это он наделал столько шуму.

– Комиссар, прошу прощения, я звонил, но никто не ответил. Я подумал, что вы отключили телефон.

– Что случилось?

– Шайкри. Его нашли мертвым.

Почему-то он предвидел, что случится беда.

– Погоди, я оденусь.

Через пять минут комиссар уже сидел рядом с Фацио в служебной машине.

– Как это произошло?

– Не знаю, комиссар. Мне позвонил Катарелла, он говорил про какого-то Кракки, я не сразу понял, что это наш тунисец. Позвонил вам, но вы не брали трубку, тогда я решил приехать.

– Куда мы едем?

– В порт. Туда, где стоит «Ванесса».

На набережной у яхты стояли лейтенант Гарруфо, моряк из портового управления и капитан Спарли. Они пожали друг другу руки.

– Что случилось? – спросил Монтальбано у Гарруфо.

– Думаю, вам лучше поговорить с капитаном, – ответил лейтенант.

– Я был в своей каюте, – начал Спарли. – Собирался ложиться спать и вдруг услышал крик.

– Во сколько это было?

– Пятнадцать минут третьего, я машинально посмотрел на часы.

– Где кричали?

– В том-то и дело. Мне показалось, что в кубрике. Видите, вот здесь, ближе к набережной.

– Только крик или какой-то шум?

– Нет. Это был именно крик, внезапный, резко оборвавшийся.

– Что вы сделали?

– Пошел в кубрик. Там были Альварес, Рикка и Диджулио, которые крепко спали. Койка Шайкри была пуста.

– Дальше?

– Тогда я подумал, что, возможно, кричали на набережной. Вышел на палубу с фонарем. Набережная, насколько я мог видеть, была пуста. Я облокотился на поручни, эти самые, у трапа, рука с фонариком опустилась вниз. Вот так, случайно, я его увидел.

– Позвольте мне взглянуть.

– Отсюда тоже видно, нет смысла подниматься на борт.

Он подошел к самому краю набережной и осветил небольшой, в полметра, просвет между стеной причала и бортом яхты. Монтальбано и Фацио посмотрели вниз.

Из воды головой вниз торчало человеческое тело. Вода доходила до бедер, наружу торчали лишь таз и нелепо расставленные ноги.

У Монтальбано невольно вырвался вопрос:

– Капитан, как вы поняли, что это Шайкри?

Спарли не сомневался ни секунды: