Андраш Беркеши – Опасный водоворот (страница 75)
«Не хватало еще, чтобы меня принимали за коммуниста. Разве я похож на коммуниста? Это просто ужасно… Оружие можно доверить только зрелому мужчине, который умеет отличить порядочного человека от коммуниста. По внешнему виду, по поведению человека можно же понять, что он собой представляет…»
— Кого вы ищете? — вывел его из раздумья голос какого-то армейского майора.
— Видите ли, господин майор… — начал старик, но ему пришлось посторониться, чтобы пропустить выходивших с сияющими лицами нескольких вооруженных парней. Они громко разговаривали. Последним вышел Ласло Тёрёк и присоединился к группе.
— Видите ли… я Пекари… председатель трибунала доктор Пекари…
Один из вооруженных, высокий, широкоплечий детина, услышав его фамилию, вскинул голову, нахмурил брови. Взгляд у него стал колючим. Он взялся рукой за висевший у него на плече автомат.
— Погодите, ребята, — сказал он своим дружкам.
— Что там, Коцкаш? Пошли, надо спешить! — торопил его усатый человек в очках.
Тот, кого назвали Коцкашем, вплотную подошел к старику.
— Как вас зовут, папаша? — грозно спросил он и огромной пятерней сгреб старика за шубу на груди.
Пекари, что-то невнятно лепеча, пытался вырваться:
— Позвольте… позвольте… в чем дело?
— Фамилию! — рявкнул Коцкаш.
Солдаты столпились позади майора, с любопытством наблюдая за происходящим.
— Пекари… доктор Пекари…
— Пекари? — злорадно захохотал Коцкаш. — Хо-хо-хо… господин председатель Пекари… Ребята, знаете, кто этот тип? Этот гнусный гад? Пекари? — продолжал хохотать Коцкаш. — Наконец-то ты попался, подлюга авош… Да ты знаешь, что я с тобой сделаю… — и он замахнулся кулаком.
— Эй, ты, — остановил его Янош Надь, — зачем обижаешь старика?!
— А ты не вмешивайся!.. — отмахнулся Коцкаш. — Это наше дело…
Ласло тоже подошел к старику.
— Не обижай его, друг. Здесь не место для самосуда. Между прочим, я знаю старика: в пятьдесят третьем году он вернулся из лагеря…
— Почему все суют нос в мои дела? — заорал Коцкаш.
— Потому что ты не имеешь права судить! Надо соблюдать законы. Если он виноват, заяви в суд, и там разберутся, — убеждал Ласло. — И без того столько всяких безобразий натворили… Прямо со стыда сгоришь…
— Отпустите! — решительно приказал майор.
— Брось ты его к черту, Коцкаш. В другой раз поймаешь… Не поднимай скандала! — сказал человек в очках и с силой оттащил разошедшегося верзилу…
— Погодите, — не унимался Коцкаш, — дайте хоть адрес запишу!..
— Да черт с ним…
И все гурьбой пошли к выходу.
— Мы еще встретимся с тобой, шкура! — крикнул из дверей Коцкаш и потряс кулаком.
Старика с трудом удалось привести в чувство. Солдаты думали, что он вот-вот испустит дух. Когда Пекари пришел в себя, Ласло отвел его в сторонку.
— Что вам здесь надо, дядюшка Пекари?
— Я пришел… о новой пенсии похлопотать… — пролепетал тот.
— Дернула же вас нелегкая, — сердито ворчал Ласло. — Нашли время расхаживать…
— Я не хотел, — лепетал старик, усаживаясь на стул, — упирался, да жена настаивала, покою не давала…
— Вы всё сразу хотите, — поучал старика Ласло. — Думаете, руководителям сейчас больше делать нечего, как разбираться с вашими пенсиями?
У Ласло было скверное настроение. На совещании выяснилось, что дела обстоят из рук вон плохо. Во многих районах не признают правительства Имре Надя, и еще не известно, что предпримет Советский Союз…
Старик испуганно поглядывал на часы.
— О, господи, как же я теперь попаду домой?
Юноша успокоил его.
— Я провожу вас, не бойтесь. — Ласло глубоко задумался. — Дядюшка Пекари, окажите мне любезность?
— С удовольствием, буду очень рад!
— Я напишу сейчас письмо… Отдайте его, пожалуйста, Брукнерам. Если не застанете дома мою невесту, передайте ее матери.
В знак согласия старик закивал головой.
Ласло попросил у майора разрешения зайти в его комнату, чтобы написать письмо.
Пока юноша писал, майор и солдаты обступили старика.
— Скажите, что это был за тип? — спросил Янош Надь.
— Теперь я вспомнил, — ответил старик. — Сначала я никак не мог догадаться, но когда он посмотрел на меня своими колючими глазами убийцы, я узнал его…
— Вы действительно его осудили? — поинтересовался майор.
— Да, но этого человека и вы бы осудили… Это закоренелый убийца!
— Что он сделал? — задал кто-то вопрос.
— Если мне память не изменяет, — продолжал Пекари, — его зовут Балла…
— А не Коцкаш? — удивился майор.
— Это только кличка, осталась за ним из иностранного легиона… В нем он служил десять лет, был в Африке и Индо-Китае… В Индо-Китае даже командовал каким-то отрядом. Имел большую власть… Там им самим и по его приказу было казнено много людей. В начале сороковых годов он вернулся на родину. Стал представителем какого-то автомобильного общества… Затем его призвали в армию, он служил в штабе оккупационных войск на русском фронте — руководил особой группой. Они охотились за партизанами, поджигали деревни… Достоверными документами было доказано, что на Украине по своему собственному произволу, не имея никакого приказа, он расстрелял более тридцати коммунистов, партизан и мобилизованных в рабочие батальоны…
— Его надо было расстрелять! — сказал возмущенный Янош Надь.
— А почему ему не вынесли смертного приговора? — спросил майор.
— Его приговорили к смерти, но высшая судебная инстанция смягчила наказание…
Ласло закончил письмо.
— Дядюшка Пекари, — прервал он старика, — я готов… Можем отправляться, если вы ничего не имеете против.
— Да-да… До свидания, господин майор! — попрощался старик и засеменил рядом с Ласло.
Наступила суббота 3 ноября. Светало. Восходящее солнце то скрывалось, то снова выглядывало из-за перламутровых облаков. Его косые лучи пригревали побуревшие листья деревьев, осушая блестевшие на них слезинки туманной ночи, а затем исчезали под мягким одеялом пышных серых дождевых туч, и тогда на земле снова становилось мрачно, холодно и темно.
В долинах тяжело ворочались массивные клубы тумана, они казались великанами, тащившими на своих спинах вершины гор.
Лагерь еще спал. Только негромкий разговор часовых да еле слышное дыхание спящих нарушали предутреннюю тишину. Много тревог пришлось пережить бойцам за минувший день, не принесла покоя и ночь. Семьи бойцов были всего в нескольких километрах, но им казалось, что их разделяют сейчас сотни, тысячи километров. Предательство и злоба, насилие и жестокий террор воздвигали между бойцами и их домом непреодолимую стену. Перед нею бессильны мечты, желания, любовь, преданность… Эту стену можно разрушить только в борьбе, несгибаемой волей и силой оружия, слезами и кровью… И бойцы знали это. Знали, что их жизнь, как жизнь всех борцов за счастье народа, неотделима от существования диктатуры пролетариата. Это понимали и другие, и их много было в стране: партизаны, доблестно сражавшиеся когда-то за рабочую власть на испанской земле или против хортистов и салашистов; солдаты Народной армии и работники органов госбезопасности, поклявшиеся отстаивать пролетарскую диктатуру; рабочие и крестьяне, увидевшие, что несет им поднявшая голову контрреволюция. Если погибнет народная власть, их ожидает эмиграция, тюрьмы, виселица. Свинцовая нагайка снова начнет гулять по спинам рабочих и крестьян, которые снова подпадут под иго капиталистов, помещиков, попов и кулаков…
Вот какие мысли роились в голове подполковника Миклоша Комора на рассвете этого ноябрьского дня. Против него сидел майор Фекете и девушка с горящим лицом, готовая опять отправиться в свой опасный путь. Второй день Эржи лихорадило, но она скрывала это от Комора.
— Вопрос поставлен ребром, — продолжал Комор: — жизнь или смерть. И он поставлен так не только перед нами, но и перед сотнями тысяч людей во всей стране. И если вообще верно, что жизнь — это борьба, то сейчас великая правда этих слов очевидна, как никогда. Мы боремся за жизнь, и ничто не сломит нас в этой жестокой, но справедливой борьбе.
— Беда заключается в том, — тихо сказал Фекете, — что отдельные члены партии, считающие себя марксистами, многие интеллигенты, некоторые молодые люди, которые воспитывались уже в наше время, примиряются с неизбежностью установления в стране буржуазной демократии и ослабления партии, которая, по их мнению, лишь спустя некоторое время сможет окрепнуть… Вчера разведчики рассказывали дикие, непостижимые вещи! Они слышали, как многие утверждают, будто это не контрреволюционный мятеж, а борьба за свободу, народное восстание…
— Стоит ли сейчас спорить об этом, — снова заговорил Комор. — Ведь совершенно ясно, что буржуазная демократия — это шаг назад и она может быть расценена только как контрреволюционный акт. Сейчас весь вопрос в другом: найдутся ли такие руководители, которые возьмут на себя смелость открыть введенным в заблуждение массам глаза и честно сказать им, рискуя лишиться популярности, что в нашем отечестве происходит самый настоящий контрреволюционный мятеж; которые не побоятся взять на себя всю ответственность перед историей и принять самые энергичные меры, направленные на восстановление пролетарской диктатуры.
— Какие меры вы имеете в виду? — спросил Фекете.