Андраш Беркеши – Опасный водоворот (страница 77)

Эржи снова на улице. «Сначала забегу домой, — подумала она. — Помоюсь, сменю белье». Свернув на улицу Барош, она быстро пошла вперед, не обращая внимания на окружающее, на прохожих. «Выполню задание, а потом в постель. Полежу. «О, грусть, оставь меня, приди хотя бы завтра…» — опять вспомнились стихи. — Буду повторять их в такт шагам. Никакого горя у меня нет. А грущу я только потому, что у меня температура. Конечно, только поэтому. Если бы не было температуры, я бы не хандрила. У меня температура всегда вызывает хандру». Она свернула на улицу Кошута. «Ну вот, скоро буду дома», — подумала она. Затем вспомнила о матери, которую не видела уже больше недели. «Отец тоже, наверное, дома. Вся семья будет в сборе, как прежде. Нет, кого-то не хватает… Ах, да — Ласло!» При этой мысли больно сжалось сердце. «Так вот почему тебе грустно! Нет! Не поэтому, не из-за Ласло, — убеждала она себя. — Из-за этого тоже больно, очень больно, не не только из-за этого, а из-за всего, что произошло в последние дни… Загубленные жизни стольких людей! Они лежат на площадях и на улицах, в свежевырытых могилах. Сколько восторженных, полных жизни девушек и юношей погибло из тех, с которыми я занималась в ДИСе. Как подло воспользовались наивной доверчивостью их пылких сердец… Ужасно! Надо думать о чем-нибудь другом. Скоро я буду дома. Смотрите-ка, уже осень! Как быстро пролетело лето…»

Желто-красное солнце тускло проглядывало из-за бахромы облаков. Оно показалось Эржи похожим на тело человека, просвечивающее сквозь истершуюся, пришедшую в ветхость одежду. Лучи солнца окрасили в светлый багрянец бледно-желтые и бурые листья деревьев, облупившиеся стены домов…

У Эржи тревожно забилось сердце, когда она остановилась у порога родного дома. Постучала. За дверью послышалась возня. Затем открылась дверь. Эржи увидела широко открытые от удивления, окруженные глубокими морщинами глаза матери, в которых таким неугасимым огнем светилась тревога и любовь, что они не померкли даже от слез, неудержимо катившихся по ее испещренным морщинами щекам, подбородку. Эржи припала к ее груди, вдыхая до боли родной запах домашнего очага, исходивший от этой бесконечно доброй женщины, простой крестьянки, пропитанной ароматом полей ее родины…

— Эржи, доченька, Эржике… — приговаривала она, без конца обнимая и целуя дочь. — Ты теперь дома останешься, правда? Не бросишь меня одну, я так рада…

— Отец еще в больнице?

— Еще там… Может, завтра домой придет…

Эржи очень боялась, как бы не выдать своей болезни. «Это приведет в отчаяние бедную маму. Ведь и так бог знает что будет, когда она узнает, что я должна уходить. Надо что-то придумать, солгать». Она не спешила отвечать на вопрос матери. Старушка рассказывала, что ей пришлось пережить.

— Боже мой! Каких я только ужасов не видела! — восклицала она.

Усевшись на маленький табурет возле плиты, на которой в большой кастрюле грелась вода, Эржи просматривала купленные утром газеты. В полосатом купальном халате она перелистывала свежий номер «Киш уйшаг», читая заголовки и одновременно слушая мать.

— Я даже на завод ходила к отцу. Как раз во вторник, в тот ужасный день…

— «Тайны казематов на площади Республики», — читала девушка. — А что было на заводе? — спросила она, отыскивая в газете статью.

Дочь углубилась в чтение, а мать все рассказывала и рассказывала, без всякой связи, вспоминая то об одном, то о другом событии. «Надо пойти на площадь, проверить, — решила девушка. — Неужели правда? Это было бы ужасно!»

Взглянув на закипевшую воду, старушка вдруг всплеснула руками:

— Ой, вот ведь какая память у меня, — и пошла к буфету. — Тебе письмо. Господин Пекари принес вчера вечером… Лаци прислал. Они где-то встретились…

— Лаци? — вскочила девушка. — Где его видел Пекари?

— Не знаю, — ответила мать и протянула дочери конверт. — Я у него не спрашивала.

Эржи взволнованно рассматривала конверт кремового цвета. «Да, это почерк Ласло. Все-таки написал!» Она ощутила легкий трепет, разлившийся по всему телу. Такой же трепет пробегает по листьям деревьев, когда их нежно коснется слабый утренний ветерок. Затем на душе у нее стало спокойно-спокойно… Но это продолжалось лишь мгновение. Такое затишье бывает перед бурей.

Эржи распечатала письмо. Перед глазами побежали маленькие буковки. Она чувствовала, что письмо причинит ей боль, и все же торопилась быстрее прочесть его. Словно фосфоресцирующие точки, сливающиеся в сплошную линию, рябили в глазах линии строк. Вот это письмо:

«Эржи! Не знаю, что принесет завтрашний день, да и не все ли равно? Для меня сейчас важно одно и это самое главное в моей жизни. Я имею в виду свой безумный поступок. Прости меня. Если ты раньше принадлежала другому — это не меняет дела! Главное, что ты любишь меня, я чувствую, что это так. Мы нужны друг другу, нам нельзя жить врозь. Оба мы боремся за правду, хотим добиться чего-то другого, лучшего. Не знаю, как случилось, что сейчас мы не понимаем друг друга. Мне неизвестно, что потянуло тебя на другую сторону, к тем, кто во что бы то ни стало, даже ценой кровавых жертв, хочет удержаться у власти, которой они недостойны, которой они злоупотребляли столько лет.

Эржике! Ты знаешь, что мой отец был настоящим коммунистом. Я рос и воспитывался у вас и многие годы считал тебя своей младшей сестрой, как ты считала меня старшим братом. Ты знаешь, как искренне я люблю тебя. В то утро, когда ревность лишила меня рассудка, я из ребяческого хвастовства солгал тебе, что был на площади Республики и принимал участие в зверствах. Тогда я даже не подозревал, что там произошло. Только позднее узнал о тех ужасах. Они потрясли меня. Но ты должна помнить, что толпа беспощадна в своей ярости. Это закономерно в периоды восстаний. Подумай о том, сколько честных людей замучили работники госбезопасности в казематах на площади Республики. Скоро все выяснится. Мы, молодые, не позволим запятнать революцию и выступаем против тех, кто злоупотребляет властью. Это письмо я пишу тебе в Парламенте. Сегодня я с глазу на глаз стоял перед настоящими коммунистами — Имре Надем, Лошонци, Донатом, Тибором Мераи — и теми честными венгерскими патриотами, которых в свое время несправедливо отстранили. Я имею в виду Тильди, Белу Ковача и других. Эржике! Я только что видел, как по-настоящему, искренне, действительно сплочен венгерский народ. Подумай! Разве ты могла бы поднять оружие против этих людей? Против меня? Против моего отца? И за кого? За Ракоши? За Герэ? За тех, кто несправедливо посадил моего отца в тюрьму? За тех, кто погубил моего отца, организатора забастовки жнецов, участника раздела земли, за тех, кто бросал в тюрьму лучших коммунистов, за тех, кто при первом же выстреле все бросил и бежал, спасая свою жизнь?

Эржике! Я стою за правое дело. Если ты меня любишь, послушай меня. Речь идет о нашем будущем — о твоем и моем. Мне тоже не все нравится, но я верю в руководителей. Знаешь, что такое нейтральная Венгрия? Это богатство, спокойная, счастливая жизнь. Брось тех, кто и теперь воюет против счастья народа.

Эржике, любовь моя! У тебя есть еще возможность исправить ошибку. Иди ко мне. Мы всегда будем вместе. Ты уже принадлежишь мне. Третьего, в субботу, в шесть часов вечера я отправляюсь в Тисамарт. Деревня нуждается в революционных силах. Я не хочу уезжать без тебя, только вместе с тобой! Мне так недостает тебя! Брожу один, не с кем поделиться своими мыслями, некому укрепить мою веру. Смотри вперед, не осуждай строго временные перегибы. Если ты придешь к нам, мы будем вместе бороться против тех, кто злоупотребляет революцией и бесчинствует. Любовь моя! Я не мыслю себе завтрашний день без тебя.

Жду.

1 ноября 1956 года.

P. S. Между прочим, меня произвели в старшие лейтенанты национальной гвардии».

Эржи откинулась назад, руки опустились на колени, и письмо, как оторвавшийся лист, с тихим шелестом упало на пол. Глаза ее были устремлены вдаль, словно она видела что-то за стенами и крышами домов.

— Доченька, — тихо окликнула ее мать и, повернувшись вполоборота, с беспокойством взглянула на Эржи. — Как было бы хорошо, если бы ты осталась дома. Ты такая усталая… и мне очень не хочется, чтобы…

— Нет, мама, — прервала ее дочь, — я не останусь дома… — Она встала, вошла в комнату.

Взяла лист бумаги. Неторопливо, ленивым движением отвинтила колпачок авторучки. Она уже не пыталась сдерживать слезы, но глаза ее были сухими. «Ласло меня любит. Даже если бы я уже принадлежала другому. Так может написать только тот, кто очень сильно любит. Я знаю, что думает об этом Ласло. Он всегда говорил, что ему не нужна девушка, которая принадлежала другому, он никогда не возьмет ее в жены. Если он, не считая меня невинной, все же не отвергает меня, значит, он очень, очень любит… Да, мне есть чему радоваться… И все же я не могу пойти к Ласло. Не могу быть с ним. Почему? Не знаю… Чувствую только, что не могу идти с ним… что никогда не буду сражаться по ту сторону баррикады».

Она начала писать. Слова сами ложились на бумагу — каждое уже давно было прочувствовано сердцем:

«Дорогой мой Ласло!

Я люблю тебя. Что бы ни случилось, никогда не буду любить другого. В этом я глубоко уверена. Ты ошибаешься, полагая, что я не чиста перед тобой: ты первый мужчина в моей жизни. И не знаю, будет ли у меня другой… Мне тоже не хочется терять тебя. Не стану спорить: кто из нас прав, кто виноват — покажет будущее. Пусть оно будет судьей! Я не могу пойти с тобой, так как не могу и не хочу сражаться в одном строю с убийцами.