Андерс Рослунд – Брат за брата (страница 21)

– Отмечать, хочешь сказать?

Она кивнула. Сын пожал плечами.

– Нет, мама. Я не ездил отмечать.

– А что ты тогда делал?

– Ничего особенного.

Сырный нож затупился, пластинки легли мятыми кучками, он растянул их к углам хлебца.

– В основном катался. Получал удовольствие от того, что могу делать это.

Лео отрезал толстый кусок корейки, положил на очередной хлебец.

– Так что, мама, не беспокойся.

Бритт-Мари смотрела на его белую кожу, выглядевшую теперь почти голубой. Ей хотелось бы испытать облегчение, но его слова такого облегчения не принесли. И она медлила перед ним, стоя в ночной рубашке, волосы заплетены в косу, чтобы не спутались ночью, пол холодит босые ноги.

Она казалась маленькой, но стояла уверенно, прочно.

– Что ты задумал, Лео?

Как напротив Ивана.

– Не втягивай своих братьев.

И потянулась к нему, погладила тыльной стороной ладони его небритую щеку.

Лео прислушивался. Шаги босых ног донеслись уже из темной прихожей.

Материнское прикосновение, всегда такое мягкое.

Но теперь, ладонь на щеке – почти неприятно.

Два бутерброда, два стакана апельсинового сока. Потом – гостевая комната. Разложенный диван-кровать, свежие простыни. На один из кухонных стульев она поставила лампу для чтения, положила с ней рядом новую зубную щетку, чистые трусы, чистые носки.

Его дом в первую неделю после освобождения. Скоро ему предложат место во временном жилище под названием «Клен» – комнату в десять квадратных метров, коридорная система, в соседях – такие же, как он, вышедшие из тюрем и реабилитационных клиник.

Он не станет там жить.

Ведь он направляется в другое место. И должен сделать именно то, чего она только что просила не делать.

У меня нет выбора, мама.

Видишь ли, мама, Яри надо заменить – либо Феликсом, либо Винсентом.

А потом, мама, тебе опять придется беспокоиться из-за меня.

Потому что оружие, которое держал Яри, теперь в руках полиции. И завтра об этом доложат легавому Бронксу, мама. И в обед, а может, попозже, он явится сюда, в твой дом, и заберет меня.

Элиса осторожно приоткрыла глаза – сначала один, потом второй.

Край стола. Вот что она увидела. Подальше – плита, шкаф, беленая стена.

Она была уверена, что легла.

И уснула.

Как это случилось?

Полоска кожи между кофтой и поясом брюк приклеилась к спинке. Агрессивно-красный пластик дивана давил на поясницу.

Свет.

Из окна напротив, с той стороны двора.

Она не заметила света, когда засыпала, но сейчас он бил в глаза через оконное стекло. Вот от чего она проснулась. Или от ощущения, что спит не дома, от ощущения, что она голая, хотя на самом деле она была одета.

Часы на левой руке. Почти половина восьмого. Утра, да? С задеревеневшей спиной она поднялась с жесткого кухонного дивана; шея тоже затекла от импровизированной подушки – свернутой стеганой куртки. Кухня отдела уголовных расследований полиции Стокгольма. Посреди полицейского управления, соединенного с другими полицейскими департаментами в квартале Крунуберг, в сердце шведской полиции. Она же поклялась не делать именно этого – следовать клише, ночуя на рабочем месте и обходясь чашкой черного дрянного кофе и двумя булочками на завтрак.

Туалет находился прямо рядом с кухонькой; Элиса прополоскала рот, умылась (большой кусок ничем не пахнущего мыла), провела мокрыми руками по темным волосам, смочила указательный палец и пригладила такие же темные брови. Одна из самых молодых инспекторов уголовной полиции, Элиса к своим тридцати четырем годам уже раскрыла несколько довольно крупных дел, всякий раз обещая себе, что никогда больше не будет просыпаться, как стереотипный полицейский. Не станет ни ночевать, ни заканчивать вечер в полицейском участке, ужиная фастфудом, а самое, может быть, главное – никогда, никогда не станет ссылаться на интуицию, потому что полицейское расследование – это пазл, в котором каждая деталь имеет свой смысл. Иногда надо отворачиваться от пазла, чтобы потом увидеть его свежим взглядом и сложить кусочки в единое целое. А не пытаться угадать. И никаких допущений. О чем бы ни шла речь, какими бы последствиями новый элемент ни грозил остальным или ей самой, он должен лечь в пазл.

Интуиция губительна.

Интуиция редко имеет отношение к конечному результату.

Интуиция – это для тех, кто не способен собрать достаточно доказательств.

Интуицию не примут в суде, на основании интуиции никому не вынесут приговор.

Сегодня ночью Элиса нарушила два из трех этих правил. Заснула в управлении. И ела фастфуд. Потому что когда она вчера в десять вечера – через четыре с половиной часа после того, как ее вызвали на парковку перед торговым центром, с лужей крови и убитым грабителем, – взяла в руки документ, связанный с заявлением о краже (длиной в сорок страниц и давностью в семь лет), и поняла, что это не просто ограбление инкассаторской машины, она не смогла уйти домой. Вечер перешел в ночь, а в начале шестого утра обернулся непреодолимым желанием просто лечь на диван в кухоньке и хоть ненадолго распрямить спину.

Она зевнула, выходя во все еще тихий коридор. Нарушение обещаний всегда влечет за собой последствия. И вот Элиса впервые остановилась перед торговым автоматом. Номер 41 – чашка кофе, латте. Номер 12 – два черствых куска хлеба, сцементированные толстым слоем приправленного травами мягкого сыра. Номер 23 – ванильный йогурт с шариками печенья и ложкой на крышке. Сумка с влажноватым спортивным костюмом так и стояла возле письменного стола, где Элиса оставила ее: тревога застала инспектора в разгар тренировки. И теперь, в ее кабинете, сумка встроилась в череду стереотипов. До сего утра, правда, стереотипы здесь не появлялись. В кабинете не было ни белых досок с записями и стрелочками, ни нечетких фото, скопившихся за время расследования, ни переполненных корзин для бумаг, ни шеренг пустых пластиковых стаканчиков.

Здесь царила ее собственная система. Каждое текущее расследование сосредоточивалось в трех стопках документов на письменном столе.

Сверху каждой – фотография, словно постер к фильму: если ты смотрел кино, а потом видишь постер, то благодаря ему сюжетные ходы всплывают в памяти в нужном порядке.

Три стопки. Три ключа.

Элиса еще не до конца проснулась; зевнув, она рассеянно взяла в руки фото из левой стопки – той, что она называла «Ты напал первым». Совершение преступления. Момент, когда мысль перешла в преступное деяние. Сейчас этот момент был представлен в виде расстрелянной бронированной двери. За ней – добыча, цель грабителей. Они нанесли удар в тот момент, когда инкассаторы чувствовали себя в полной безопасности. Стопку посредине Элиса назвала «Облажался». Следы, оставленные преступниками. В начале расследования эта стопка бывала самой тонкой, но к концу оказывалась самой толстой. На этот раз в ней с самого начала появился козырь. На фотографии сверху был погибший грабитель. Но не опознанный бандит заставил ее назвать стопку «Облажался». И не кровь, в которой он лежал, как и не сам тот факт, что он мертв. А его оружие. Армейский АК-4, едва ли в метре от тела. Именно оружие имело отношение к сорокастраничному заявлению о краже, изменившему ее вечер, ночь и утро. Справа располагалась третья стопка – «Тебе не отвертеться». Когда следы ведут уже непосредственно к преступнику. Наверху этой стопки помещалась фотография человека, спиной к камере шагнувшего на погрузочный пандус, в кепке и мешковатой куртке, зернистое черно-белое изображение с камеры видеонаблюдения.

Она отпила кофе – горчайшего, даже едкого, без малейшей примеси вкуса. Ему решительно недоставало завершенности. Машина, видимо, давным-давно обросла накипью, и Элиса пометила себе: позвонить установщику автомата, потребовать, чтобы автомат привели в порядок. Безвкусный тепловатый кофе, хлеб и мягкий сыр – детская утренняя кашка для взрослых.

Три стопки, еще совсем тощие. Мало фактов, свидетельских показаний, доказательств. Но Элиса едва поскребла по поверхности – и тут же отложила расследование. Обычно это представлялось ей чем-то отвратительным, но с учетом АК-4, документа, который она сейчас вытащила из второй стопки вместе с верхней фотографией, и того, кому она должна все это передать, отложить расследование было самым естественным решением.

Элиса снова вышла в коридор, второй раз за это утро остановилась перед торговым автоматом: еще один номер 41, кофе из машины, и без номера – стаканчик горячей воды. Серебряный чаек. Она знала, что он обычно появляется рано и что именно это он скорее всего станет пить. Его кабинет располагался через четыре двери, и если она, зажав под мышкой документы и ухватив стаканчики за верхние ободки, пройдет расстояние до его кабинета достаточно быстро, то сможет не обжечься.

– Тук-тук.

Дверь была открыта настежь, и она приподняла стаканчики – как объяснение своего вербального стука; он взглянул на нее, кивнул, и она вошла.

– Я подумала, нам есть что отметить. Стаканчик тебе, стаканчик мне.

Она села напротив человека, который ухитрялся всегда выглядеть одинаково, как бы ни оделся. Сегодня – синие джинсы, серый пуловер, черные ботинки; кожа бледная. Только волосы на висках отступили назад по сравнению с их первой встречей. Еще несколько лет – и он начнет брить темя, мужчины его возраста всегда так делают, когда начинают лысеть. В остальном он походил на собственный кабинет – такой же отчужденный и бесстрастный; мебель официальная, конторская, голые стены слегка поцарапаны. Никаких попыток скрыть следы прежнего хозяина. Кипы бумаг повсюду; в отличие от ее кабинета, здесь документы валялись по всему полу, все они были старые и, по крайней мере некоторые из них, являли собой незавершенные дела. Эти кипы – она знала – насквозь, с первой до последней страницы, пропитало насилие. Она всегда думала: удивительно, что ему удалось дистанцироваться от этой агрессии. Во всех других коллегах насилие присутствовало постоянно, оно читалось в глазах, окрашивало собой голоса и жесты. Он же словно решил, что насилие никак на него не подействует, не войдет в него ни сейчас, ни потом. Ей казалось, что это не то чтобы идет на пользу его здоровью – но размышлять об этом можно было только на свежую голову.