Андерс Рослунд – Брат за брата (страница 20)

Лео улыбнулся – может, гордясь тем, что выбрал правильного напарника, поднялся и прошел на кухню, к буфету, открыл его и стал откручивать металлическую крышку в стене между второй и третьей полками.

Воздуховод.

– Это же здесь?

Сэм кивнул, и Лео продолжал крутить металлическую пластину; наконец отверстие открылось и стало можно сунуть в него руку и вытащить продолговатый пакет, завернутый в полиэтилен.

– Есть чем измерить?

– Кажется, у мамы был старый сантиметр, где-то здесь.

Сэм выдвинул ящик разделочного стола, порылся в нем и вынул маленький рулончик, отливавший красным, зеленым и желтым. Лео развернул его, приложил мягкую гибкую ленту к упакованному в пластик свертку с купюрами.

– Двадцать сантиметров. Если каждый сантиметр – пятьдесят тысяч, то здесь миллион. Шесть штук такой же длины – это шесть миллионов. Хватит и на визит домой, и на карманные расходы.

Он убрал пакет с деньгами в дыру в стене, вернув к тем, что уже там лежали, закрутил крышку, закрыл дверцы шкафчика.

– А другой автомат?

– Остался на асфальте в паре метров от тела. Я не смог его подобрать.

Никогда не оставляй следов.

Единственные следы, которые останутся – это те, которые я сам решу оставить.

Они молча смотрели друг на друга. Посреди некоего подобия спокойствия. И хотя робкий свет торшера в гостиной был таким слабым, что удавалось различить только черты лица, Лео был уверен, что глаза, глаза Сэма, вернулись. О преступлении и смерти на его лице напоминали теперь только пятнышки возле левого глаза и левого угла рта.

– Завтра, Сэм. Завтра мы немного подумаем об этом. Автомат, который ты не подобрал, означает, если я правильно понимаю легавых, что я проведу пару часов там, куда не собирался возвращаться.

Второй автомат, который использовался при налете на инкассаторов и который поэтому тоже должен был сейчас покоиться на двадцатипятиметровой глубине, наверняка лежал на столе у техников-криминалистов. Лео понимал: он впервые оставил подобный след. Они выйдут на него. Вызовут на допрос. Но только для порядка, пока не проверят его надежное алиби. Ни фига у них нет, что могло бы вывести прямо на него – только скучные старые подозрения, из которых даже цепочку косвенных улик не составишь.

– А когда я закончу с твоим братцем-легавым, мне понадобится еще пара часов, чтобы заменить Яри.

Чтобы пройти последний этап: полицейский участок. С кем-то, на кого можно положиться. Хотя он никогда не полагался на людей. Не было у него времени выстраивать доверительные отношения.

Значит, выбирать оставалось всего из двоих.

Феликс или Винсент.

– Вот что, Сэм. Я хочу, чтобы ты связался с албанцами и перенес визит домой на вечер.

Может быть, Феликс – который уже сказал «нет» и который был самым упрямым человеком из всех, кого ему доводилось встречать.

Или Винсент – который тоже сказал «нет» и теперь, кажется, избегает его?

– Ты жив, Сэм. А добыча цела и лежит здесь, в этом буфете. Завтра мы на пару часов опоздаем из-за того, что… ну, случилось сегодня. Но мы успеем. И через трое суток завершим наш план.

Паника.

Вот что она чувствовала.

Не понимая, откуда она взялась.

Бритт-Мари снова заворочалась в кровати. Вся в поту, от затылка до поясницы. Будильник на ночном столике кричал ей угловатыми цифрами – 23.47.

Она легла рано, полтора часа назад, надеясь, что в темноте найдет сон – и ей не придется узнать, когда и в каком состоянии он явится домой. Может, она проснется утром – а он преспокойно лежит в ее гостевой комнате, легонько похрапывая, завернувшись в простыню, как в детстве.

Странные чувства теснились, сталкивались друг с другом, и в первые бессонные часы она все пыталась понять, нормальны ли они. Или она просто мать, которая любит своего сына и беспокоится за него, хотя он, вполне вероятно, отправился куда-то отпраздновать свой первый день на свободе после долгой отсидки.

Ее чувства нормальны. Она убедилась в этом. Любовь – вот что она ощущает. Но – вдобавок – и кое-что другое. Панику. Чувство такое сильное, такое знакомое, что каждый раз, когда она уже почти засыпала, соскальзывала в дрему, в памяти всплывала тюремная камера – это раздражало и прогоняло сон. Паника была связана с тюрьмой. С посещением убогих унылых помещений в разных тюрьмах. Постепенно эти свидания стали неотъемлемой частью ее будней. Каждые две недели, год за годом, несмотря на утомительные поездки, она навещала троих своих сыновей, сидевших за разными стенами, в разных частях страны.

Она мысленно оглядела маленький, довольно простой дом.

Но этот дом – ее.

Дом был когда-то построен в полумиле к югу от центральной части Стокгольма, в районе под названием Таллькруген, который представлял собой небольшое, но уютное пространство, где люди с разным достатком могли создать свое жилище. Ей было хорошо здесь, хотя загруженная транспортом Нюнэс-веген и тянулась прямо за окнами, образуя звуковую завесу, которую Бритт-Мари днем даже не замечала, потому что давным-давно встроила ее в свою систему. Но сейчас, когда в гости пришла ночь и машины проезжали лишь время от времени, дорогу было отчетливо слышно, дрожь от тяжелых грузовых фур отдавалась в деревянном фасаде, в деревянном полу, деревянной кровати. Она переехала сюда в дни между арестом сыновей и началом суда. Отчасти чтобы избежать разговоров в городке Фалун – из ежедневных газетных заголовков шепотки переползали и на городские улицы, и в коридоры больницы, где она работала. Отчасти – чтобы быть ближе к сыновьям, когда их рассеют по шведским тюрьмам строгого режима.

Два свидания в месяц с каждым. Они все были такими разными. Навестив впервые Винсента, она сразу поняла, что он раскаялся и никогда больше не пойдет на преступление. Мама, это в последний раз. Именно так он и сказал, дословно. В последний раз. А Феликс – в нем она пока не была уверена. Но надеялась. Феликс молчал на допросах и потом даже с ней ни словом не обмолвился о преступлении, за которое его посадили. И Лео… с ним, как и с Винсентом, ей хватило одного-единственного свидания. Она поняла: старший сын уже не остановится. Он попал в уголовный мир и не хочет покидать его. Он не изменится.

Бритт-Мари повернулась в кровати; теперь вспотели еще виски и лоб; прислушалась к светящимся часам – беззучным, но почему-то тикавшим удивительно громко.

Паника.

Паника не отпускала.

Ширилась, выталкивала из постели.

Ей бы радоваться. И даже быть счастливой! Благодарной, что все они на свободе. Когда они собирались в последний раз все вместе? Ей бы думать, что завтра они придут к ней на обед, ей бы приготовиться выдохнуть понимаете ли вы, дорогие мои мальчики, что это – начало воссоединения нашей семьи? Но она знает, глубоко внутри, что это не так. Наоборот – это, может быть, начало конца.

И снова она дала знать о себе. Паника.

Бритт-Мари поняла наконец, чем она объясняется.

Проклятая связь!

В ней все дело. Искореженная, жалкая, больная связь внутри семьи, которую создал Иван! И утром он стоял там, у ворот, напротив нее, напоминая об этой связи. Она годами выстраивала свой мир, держала дистанцию – а он все равно вторгается в ее пространство, как и прежде.

Проклятые связи, семейная банда, извращенно сплоченная – против всех!

И эта банда может теперь отменить решение ее младшего сына.

Винсент и Феликс – устоят ли они против Лео?

Хватит ли им силы воли?

Из этих мыслей и росла паника.

Вдруг Лео снова укрепит эти связи, снова потянет братьев к себе, потянет их вниз? Станет использовать братьев, как использовал их Иван? Вдруг станет действовать, как тот человек, которого ей пришлось оставить, чтобы выжить? Она не хотела, не хотела, не хотела, чтобы ей пришлось покинуть родного сына.

Машина. Слышна так же отчетливо, как остальные.

Но не на шоссе.

Звук ее мотора пришел через кухонное окно, выходившее на другую сторону: соседский дом и узкая, в форме полумесяца, улица, проходящая по их району. Машина подъехала, затормозила, остановилась. Возле ее дома. Потом шаги, их она узнала, решительные и в то же время мягкие – видно, он все еще ходит именно так.

Открылась входная дверь.

Бритт-Мари не услышала, как щелкнул замок, но пол в прихожей скрипнул, как обычно.

Теперь она знала, что это его шаги, что ей хочется посмотреть на старшего сына – увидеть, какой он, попытаться понять, где он был.

Она оправила на себе ночную рубашку и открыла дверь спальни.

Лео стоял в свете, лившемся из холодильника. Ни потолочная, ни еще какая-нибудь лампа не горела, и его бледная после тюрьмы кожа казалась почти белой.

– Мама? Ты не спишь?

Мертвец. Вот что она подумала. Именно так выглядел бы сын, если бы кровь перестала циркулировать в его тридцатиоднолетнем теле.

– Нет еще. Сейчас всего двенадцать.

Фермерский сыр. И копченая корейка. Обе десертные тарелки стоят на плите.

– Где у тебя хлеб?

Бритт-Мари вытащила из шкафчика плетеную корзинку с треугольными хлебцами.

– Где был? Куда-то ездил?