Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 38)

Большинство английских министров полагало, что события в России выходят за пределы главной орбиты британских имперских интересов. Они касаются собственно России, и у большевиков, полагали министры, слишком много трудностей, чтобы угрожать внешнему миру. В Лондоне смотрели на карту: Финляндия стала независимым государством. Эстония, Латвия и Литва теперь закрывали России выход к Балтийскому морю, в то время как Кавказ пребывал в неопределенном положении и здесь власть центрального (московского) правительства еще не достигла прежних границ России.

В Лондоне стало зреть чувство, что максимальное ослабление Москвы не соответствует английским интересам. С точки зрения Ллойд Джорджа, Россия должна была быть достаточно сильной, чтобы противостоять Германии. Прибывшая в Лондон торговая делегация Советской России была принята со всеми обычными почестями. Опекавший своего младшего партнера, премьер заметил в эти дни, что антибольшевизм Черчилля объясняется тем, что кровь герцогов восстает в нем против убийства русской императорской семьи. Черчилль не соглашался с таким объяснением: “Эти люди (большевики) не свергали царя… То, что они низвергли было Русской республикой. То, что они уничтожили, было русским парламентом”. Черчилль начинает раздражаться премьером:”Когда кто-либо достигает вершины власти и преодолевает столько препятствий, возникает опасность возникновения у него представления о своем всемогуществе”.

В это время вернувшийся из России Герберт Уэллс сделал заявление, что эксцессы революции были необходимы для “восстановления социального порядка”, и что британская морская блокада явилась одной из причин голода в России. Черчилль, отвечая в “Санди экспресс”, написал слова, сильнее которых трудно что-либо представить: “Мы видим как большевизм есть тело пораженного; мы видим ужасающий рост опухоли, которая растет на теле жертвы. А сейчас мистер Уэллс, этот философский романтик, приходит к заключению, что эта болезнь - единственное, что может обеспечить единство этого государства и что мы должны помогать и даже культивировать ее. В конце концов это, мол, просто ведь другая форма жизни, это новый социальный порядок”. Полемика вызвала бурю среди интеллектуалов. Герберт Уэллс знал Черчилля много лет и ответил немедленно: “Я полагаю, что Черчилль не должен занимать никакого общественного поста. Я хочу, чтобы он ушел из общественной жизни”. Такое мнение становилось все более популярным в стране - политические воззрения Черчилля приходили в противоречие с национальным общественным мнением.

Гостья на 47-летнем юбилее Черчилля отметила, что его аргументы не соответствуют английскому стандарту здравого смысла. Ллойд Джордж даже восхитился непреклонностью своего коллеги: “Черчилль - это единственный оставшийся в живых настоящий тори”. Как бы там ни было, но Черчилль сам подписал себе приговор: как военный министр он, руководствуясь абсолютной ненавистью к русской революции, привел свою политику к полному фиаско. При этом Черчилль почти в одиночестве отказывался признать свое поражение.

Завершая в 1929 году последний том истории первой мировой войны, он писал об “отравленной России, об инфицированной России, о чумой пораженной России; России вооруженных орд, бряцающих не только штыками и пушками, но сопровождаемой тучами тифозных бактерий, которые поражают тела людей, политическими доктринами, которые разрушают здоровье и даже душу наций”. Черчилль стал одним из идеологов “санитарного кордона”, который защищал бы Европу от “политической инфекции”. Черчилль так подводил итог в 1929 году: “Россия заморожена бескрайней зимой недочеловеческой доктрины и сверхчеловеческой тирании”.

Глава третья

ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ

Уинстон незаменим, потому что у него есть идеи

Генерал Сметс, 1930

Первая мировая война начала период резких перемен в мире в целом и в британском обществе, в частности. Она не была “последней войной в истории” - но хрупкости этого вильсоновского определения в те годы никто не мог себе и представить. И в этом было своего рода благо. Как пишет будущий политический наследник Черчилля Гарольд Макмиллан, “если бы мы знали в 1918, что все труды предшествующих четырех лет окажутся напрасными, и что в течение жизни следующего поколения, частично из-за злонамеренности хозяев Германии, частично из-за готовности германского народа следовать идеям, еще более темным, чем у кайзера и его друзей, частично из-за слабости и глупости тех, кто проводил британскую политику, все это нужно будет претерпеть вновь, тогда действительно горькая чаша жизни была бы переполненной. К счастью, занавес над будущим был закрыт”.

Версальский мир оказался несчастливым. Никто не получил полностью того, что хотел. Америка распростилась с Лигой Наций. Ллойд Джордж не сумел “успокоить” Европу ради сохранения империи. Французы не сумели сделать англичан и американцев гарантами своей безопасности, итальянцы не получили ожидаемых территориальных приращений. Более всего себя чувствовали обиженными немцы, рассчитывавшие на более мягкие условия мира. Версальская конференция оставила тлеющий фитиль, который взорвал погреб европейской политики через двадцать лет.

Британия, все же, получила в Версале, возможно, больше других. Американцы перестали выдвигать убийственный лозунг о “свободе морей”, германский флот был потоплен. Лондон мог (на определенное время) спокойно обратиться к своей империи.

Черчилль видел главный недостаток Версальской системы в том, что она никак не уравновешивала Германию и Францию. Даже будучи побежденной, Германия значительно превосходила свою западную соседку. Черчилль хотел, чтобы британское правительство дало Франции обязательства защищать ее безопасность в обмен на ослабление французских требований к Германии, ожесточавших последнюю. Черчилль надеялся найти способ примирения с Германией, как бы компенсируя тем самым неудачу попыток сделать союзником Россию. Снова и снова он выражал ту мысль, что основная опасность Британии проистекает из возможности русско-германского сближения. Опасность такого сближения он множил на растущие возможности военной технологии.

Черчилль предупреждал, что Лига Наций обретет могущество только в случае единства великих держав. Разъединение же Британии и Франции лишало эту организацию мощи. Проявление самостоятельного курса Японии, Италии и Германии довольно рано убедило Черчилля в том, что на Лигу Наций особенно полагаться не стоит. Но и одиночество Британии, отсутствие у нее в начале 20-х годов тесных отношений с великими державами, обещало (полагал Черчилль) тревожное будущее.

Особым было отношение Черчилля к тихоокеанскому региону, где Япония и Америка быстро ужесточили спор. Ускоренное военное строительство в обеих этих странах уменьшало значимость Британии. У Британии был еще союзный договор с Японией, но в жарких дебатах на заседаниях кабинета Черчилль проводил ту идею, что наибольшую угрозу для Британии представляло бы отчуждение Соединенных Штатов. Ллойд Джордж равным образом боялся и зависимости от США.

После окончания первой мировой войны ведущим английским политикам стала ясной новая роль двух величайших факторов на мировой арене - Соединенных Штатов Америки и новой России. Это было лишь начало возвышения обеих держав, но уже в период Версаля Ллойд Джордж, Черчилль и их окружение не без смятения оценивали потенциал этих двух сил на мировой арене. Англичане приложили колоссальные усилия, чтобы сплотить в этот (решающий, как они считали) момент британской истории подлинную имперскую федерацию, надеясь, что доминионы и колонии, объединенные вокруг Лондона, помогут ему удержать за собой роль мирового арбитра.

Но в кругу политиков, среди которых Черчилль отличался и талантом и прямотой суждений, росло понимание трудности выполнения этой роли. Мощь империи прежде базировалась на эффективном контроле над доминионами и колониальными владениями, а также на военно-морском преобладании. После окончания первой мировой войны и первое и второе основание подверглись суровым испытаниям. Хотя Индия и поддержала в ходе войны военные усилия метрополии, в ней произошел необратимый рост национального самосознания. Лидеры национального движения, получившие образование в английских школах и университетах, теперь полагали, что страна имеет право на самоуправление. Индийские политики напоминали, что они рекрутировали армию в миллион человек, а вклад в финансовое обеспечение войны составил 500 млн. фунтов стерлингов. Резолюция о системе правления в Индии, принятая в парламенте в 1919 г., была по существу первым шагом на пути достижения самоуправления.

Аналогичные процессы наблюдались и в других частях империи. Джеймс Моррис писал, что в 1914 году “белые колонии пошли воевать за нас, удовлетворенные ролью лояльных подданных своей родины-матери. В них господствовало уважение к британским традициям и достижениям. Хотя они часто высмеивали англичан, их обычаи, их приверженность традициям, жители доминионов все же смотрели на старую свою страну с верой в то, что англичане сумеют сохранить достоинство и ценности своей системы, а также качество своих лидеров”. В страшных боях на Сомме, в бесконечных потерях на протяжении четырех с половиной лет эта вера в метрополию была утеряна даже у самых признанных лоялистов. Несмотря на достигнутую победу, метрополия потеряла значение и престиж безусловного центра, вокруг которого вращались все британские владения в мире. Не далее, как в 1917 году четыре премьер-министра доминионов решили между собой, что по окончании войны они будут требовать “адекватного голоса в имперской внешней политике”. Премьер-министр Южной Африки Сметс с этого времени стал называть четыре доминиона автономными нациями. Лояльность еще сохранялась, но правительства доминионов в Оттаве, Канберре, Веллингтоне и Кейптауне думали о собственном пути развития. Поднимался вопрос о том, чтобы король позволил четырем своим сыновьям править четырьмя доминионами. Пять дополнительных голосов имперских владений Англии, полученных в Версале при формировании Лиги Наций, были обстоятельства двоякого сорта: с одной стороны, Англия рассчитывала на их поддержку, а с другой - британские доминионы впервые получили самостоятельный голос на международной арене.