Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 33)
Немцы проявили “полное непонимание” мессианерского пыла большевиков. Делегация во главе с Г.Зиновьевым, задачей которой было осуществление социальной революции в Центральной Европе, была остановлена первым же немецким часовым. Тонны подрывной литературы (особенные усилия были приложены при подготовке газеты “Факел”) были по немецкому требованию сожжены. Германским независимым социалистам было попросту запрещено посещать Советскую Россию. В то же время немецкая сторона недооценила Троцкого, который явно выигрывал словесную дуэль у Кюльмана, вначале не видевшем угрозы в русском эксцентрике. Поскольку мир, затаив дыхание следил за брестской ареной, идеи русской революции распространялись самым эффективным способом. Гофман описывает как “по приказу Троцкого его зять Каменев произнес речь, от которой у всех сидевших за столом офицеров кровь ударила в голову… Русские могли бы выступить с такой речью лишь в том случае, если бы германская армия была разбита, а русские войска вступили бы на германскую территорию”.
Гофман заявил, что длительные дискуссии нежелательны. Немцы поддерживают отделяющихся от России представителей окраинных областей. Тогда Троцкий ответил, что “мы отказываемся подписывать условия мира, но Россия воевать не будет”. Пораженные немцы ждали три дня, а потом заявили, что начинают наступление против Петрограда и Москвы. Штаб Гинденбурга был в ярости от затяжки переговоров. Троцкий покинул пост народного комиссара иностранных дел и приступил к организации новой военной основы России - Красной Армии.
Британская дипломатия в эти дни делает поворот, который мы не можем не отметить. До сих пор на всех стадиях - царизм, временное правительство, советская власть - англичане поддерживали единство России, иной подход даже не возникал. И только в декабре 1917 года Лондон как бы прощается с вековым конкурентом - союзником, страной, с которой он воевал в Крыму, враждовал в Персии, на Дальнем Востоке, и с которым он крушил Наполеона и Вильгельма Второго. Лондон впервые начинает изучать перспективу развала великой страны. Но Ллойд Джордж не был бы гениальным политиком, если бы доверился первой же умозрительной схеме. Будущее не дано знать никому, а настоящее достаточно печально: британская армия не имеет резервов, воля Франции к борьбе на исходе. Италия зализывает раны после жестокого поражения у Капоретто. Какова цена донесениям из Петрограда, говорящим, что Ленин и Троцкий - платные агенты Германии? Примитивных оценок следует избегать. Обстоятельства сегодняшнего дня не должны скрывать перспективы, в которой Россия всегда будет одним из самых значительных факторов.
* * *
Для Запада самое суровое время наступило в марте 1918 года. Черчилль был на фронте и видел как Людендорф а течение нескольких дней сделал то, что англичане и французы не могли сделать в течение нескольких лет - значительно продвинуться вперед, беря десятки тысяч военнопленных и огромные военные склады. 24 марта он вместе с Ллойд Джорджем и новым начальником имперского штаба сэром Генри Уилсоном ужинали в прежнем парижском особняке Грея. “За все время войны я не видел большего беспокойства на лицах, чем в тот вечер”. Все островные резервы следовало бросить на континент, британские запасы предоставлялись в качестве компенсации потерянного. Наконец-то Запад избрал единого военного распорядителя - генералиссимуса Фоша. 12 апреля генерал Хейг издал свой знаменитый приказ по британским войскам, ощутившим всю мощь германского напора: “Прижаться спиной к стене и держаться”.
Вообще говоря, Черчилль стоял за то, чтобы и в 1918 году воздержаться от грандиозных наступлений. Он верил, что время работает на союзников. 1919 год - вот год броска вперед. 5 марта 1918 года он записал в меморандуме: “Чтобы атаковать в 1919 году, мы должны создать армию, качественно отличную по своему составу и методам ведения военных действий от любой из использованных по обе стороны фронта”. Речь шла об использовании аэропланов, танков, пулеметов и газа. К апрелю 1919 года следовало выпустить четыре тысячи танков.
Вращаясь в кругах руководителей Антанты, Черчилль восстановил престиж деятеля международного масштаба. Ллойд Джордж поручил ему ответственные миссии в межсоюзнической дипломатии. В Париже его с почестями встречает премьер-министр Франции Жорж Клемансо, который в эти тяжелые дни не изменил французской галантности: “Мы не только покажем Уинстону Черчиллю все, но я лично завтра поведу его на поле битвы и мы посетим командующих армейскими соединениями”. При этом 76-летний Клемансо, как и все окружающие, отчетливо понимал, что решается судьба войны, судьба Франции. В эти дни Париж находился под прицелом крупповских пушек.
Черчилль вспоминал, как кавалькада автомобилей прибыла в Бове, где премьер-министр и английский представитель поднялись потайной лестницей в башню замка. Двери открылись и их приветствовал генералиссимус Фош. На стене висела огромная карта фронта. Фош указал на германские приобретения в ходе 1-го дня наступления: “О-о! Как они велики”. Затем его карандаш перешел ко второй стадии германского движения: “2-й день наступления: “А-а”. 3-й день: “У-у!”. Немецкое продвижение было заметно меньше, чем в предшествующие дни. И, наконец, сказал Фош, вчерашний день явился последним днем немецкого наступления. Было ясно, что противник исчерпал свои силы. Установилось своего рода равновесие противоборствующих сил. После паузы Фош вскричал: “Стабилизация. А затем наступит наш черед”. Воцарилась тишина. Премьер-министр Клемансо двинулся навстречу Фошу, говоря: “Тогда, генерал, позвольте, я вас обниму”. Но эти объятия могли оказаться преждевременными: Германия поставила все на июльское наступление.
В этот критический момент кайзер нашел время для того, чтобы обозначить базовое различие между политической философией Германии и англосаксов. Было 15 июня 1918 года и Германия владела невиданным “европейским состоянием”, особенно обширным на Востоке. Взгляд на карту исполнял его гордости. На банкете для военных вождей страны в честь тридцатилетия своего правления Вильгельм Второй заявил, что “война представляет собой битву двух мировых философий”. Австрийский посол принц Гогенлоэ зафиксировал теоретизирования кайзера: “Либо прусско-германо-тевтонская мировая философия - справедливость, свобода, честь, мораль - возобладает в славе, либо англосаксонская философия заставит всех поклоняться золотому тельцу. В этой борьбе одна из этих философий должна уступить место другой. “
К концу июня 1918 года посол Мирбах пришел к выводу, что поддерживать большевиков нет никакого смысла: “Мы, безусловно стоим у постели безнадежно больного человека”. Большевизм скоро падет в результате своей дезинтеграции. В качестве альтернативы следует обратиться к монархистам, но они слишком ленивы, потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении привилегий. Ядром будущего правительства должны быть умеренные среди октябристов и кадетов с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов. Этот блок следует укрепить привлечением сибиряков.
Все эти планы зависели от германской армии - наличных сил было достаточно лишь для одного крупномасштабного наступления на Западе. Только 2 сентября император Вильгельм признал поражение. Он записал в этот день: “Битва проиграна. Наши войска отступают без остановки начиная с 18 июля. Фактом является, что мы истощены… Наши армии просто больше ничего не могут сделать”. А вот описание критического дня Гинденбургом: “ Чем хуже были вести с далекого Востока, тем быстрее таяли наши ресурсы. Кто заполнит брешь, если Болгария выйдет из строя? Мы могли бы еще многое сделать, но у нас уже не было возможностей сформировать новый фронт… Поражение в Сирии вызвало неизбежное разложение среди наших лояльных турецких союзников, которые снова оказались под ударом в Европе. Как поступит Румыния, могущественные фрагменты прежней России? Все эти мысли овладели мной и заставили искать выход. Никто не скажет, что я занялся этим слишком рано. Мой первый генерал-квартирмейстер, уже приняв решение, пришел ко мне во второй половине дня 28 сентября. Людендорфом владели те же мысли. Я увидел по его лицу, с чем он пришел”.
Наступил тот перелом, которого союзники ждали долгие четыре года. Но Черчиллю не хотелось, чтобы в западных столицах - Лондоне, Париже и Вашингтоне сложилось впечатление о том, что суровые испытания уже позади. Он писал Ллойд Джорджу: “Немцы будут продолжать борьбу до последнего и бросят все свои ресурсы, которые в настоящее время являются большими, чем наши”. На военном совете в Бове американский генерал Першинг зачитал ответ президента Вильсона на призыв о помощи: 480 тыс. американских солдат находятся на пути в Европу. К этому времени Англия сделала важный жест в своей дипломатической игре - выступила с заявлением, что не нуждается в плодах победы. Представляя правительство, Черчилль сказал в эти дни: “Мы не нуждаемся в территориальных приращениях и торговых преимуществах. Примирение англичан и американцев - вот награда Британии. Это и есть их львиная доля”. Через неделю он писал в письме: “Если все пойдет хорошо, Англия и Соединенные Штаты отныне могут действовать вместе. А через 50 лет, если мы будем действовать подобно тому, как мы действуем сейчас, если мы будем идти навстречу друг другу, мы станем единым целым”.