Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 19)

Напомним, что именно Черчилль 25 февраля 1909 года заявил кабинету министров, что авиация “будет самым важным фактором” в будущем и предложил “связаться с господином Райтом и заручиться его сотрудничеством в создании английской авиации”. В 1910 году Черчилль вручил чек на 10 тыс. фунтов двум авиаторам, которые взлетели на Ньюфаундленде и приземлились в Ирландии. Черчилль покровительствовал офицерам, которые выдвигали “сумасбродные” идеи и особенно тем, которые оказались пионерами военно-морской авиации. Он основал военно-морскую службу, перед которой ставил задачу “защиты с воздуха военно-морских гаваней, нефтяных хранилищ и прочих уязвимых объектов”. Настойчивость Черчилля сделала Англию первой страной, вооружившей самолет пулеметом и торпедой. Считая своим долгом опробовать новое оружие, Черчилль впервые поднялся в воздух в 1912 году и после этого авиационные полеты стали неотъемлемой частью его жизни. Он позаботился о том, чтобы военно-морские самолеты могли служить не только в качестве разведчика, но и бросать бомбы. В 1913 году Британия создала первый в мире авианосец - “Гермес”. К началу войны королевские военно-морские силы имели почти сотню самолетов, обходя и другие страны и другие рода войск.

Из исторического далека видны и недостатки деятельности морского министерства. У флота не оказалось безопасной базы, обращенной к Северному морю. Отдаленная Скапа-Флоу, которая стала главной стоянкой британского флота в двух мировых войнах, была недостаточно оборудована и не защищена от подводных лодок. Еще важнее было то, что к началу первой мировой войны не был продуман способ действий огромного флота, характер применения морской мощи в свете последних поразительных технических прорывов.

Ожидали нового Нельсона, но в реальности никто, в том числе и Черчилль, не смог представить себе подлинный характер войны на морях. Подводная лодка не была оценена по достоинству. Вера в битвы гигантских флотов оказалась до глупости беспредельной. В Лондоне еще полностью доминировало мнение, что главной опасностью для британской торговли является атака германских крейсеров. Их-то и должны были топить пятнадцатидюймовые пушки линкоров. Но Черчилль признал значимость мин и торпед, была обозначена линия будущей блокады германского побережья.

И все же у Черчилля были серьезные опасения в отношении исхода военно-морской гонки с Германией. В апреле 1912 года он предложил немцам т.н. “военно-морские каникулы” - период воздержания от закладки новых кораблей. Немцы отвергли эту идею. “Такое соглашение, - сказал Вильгельм Второй, - было бы естественно только между союзниками”. Черчилль опробовал обходный путь - достичь договоренности с германскими адмиралами при посредничестве Балина, директора германо-американской пароходной линии. Балин посоветовал Черчиллю посетить Берлин и напрямую обменяться взглядами с адмиралом Тирпицем. Черчилль отказался, зная безусловную приверженность Тирпица идее военно-морского роста Германии. Последняя попытка Черчилля предотвратить надвигающийся конфликт с Германией последовала 24 октября 1913 года, когда он снова предложил приостановить гонку военно-морских вооружений. Неудача этой попытки привела к тому, что дрейф Британии к Антанте стал необратимым.

Немцы недооценили решимость англичан, единство британской элиты в роковых вопросах назревающей политической бури. Они не распознали ее решимости, приняли британскую вежливость за слабость. Германский посол Лихновский подавал премьер-министра Асквита как “бон вивана, неравнодушного к женщинам, особенно молодым и красивым… любящего веселое общество и хорошую кухню… выступающего за взаимопонимание с Германией, относящегося ко всем вопросам с веселым спокойствием”. Короля Лихновский считал “не гением, но простым и доброжелательным человеком с большим здравым смыслом”. Восхищение Лихновского вызывал сэр Эдуард Грей: “Простота и честность его манер обеспечивают ему уважение даже оппонентов… Его авторитет неоспорим”. (Все это говорит лишь о том что немцы не знали Грея, сыгравшего критическую роль. Пятидесятидвухлетний бездетный вдовец быстро терял зрение. Он оставил традиционный британский спорт, поскольку уже не видел мяч. Врачи боялись говорить, что скоро он не сможет читать - это означало убить его. Врачи рекомендовали полугодичный отдых). О Черчилле Лихновский писал канцлеру Бетман-Гольвегу: ”Он приятный и просто гениальный, но очень тщеславен, ему хочется играть блестящую роль…нужно избежать всего, что ранило бы его самолюбие. Я не склонен преувеличивать его влияние на формирование внешней политики правительства. Сэр Эдуард Грей и Асквит считают его слишком импульсивным и переменчивым”. В целом же англичане теряют бойцовские качества. Средний англичанин “либо является членом клуба, либо желает быть им… Британские джентльмены из обеих партий имеют одинаковое образование, оканчивают одни и те же колледжи и университеты, имеют одинаковые увлечения - гольф, крикет, теннис или поло - и проводят уик-энды на природе…Англичане не любят скучных людей, отвлеченные схемы и самодовольных педантов; они любят дружелюбных партнеров”. Создавался образ расы на изломе, не способной променять свой покой на сознательные жертвы. Немцы игнорировали трезвый анализ англичан и их решимость.

Между тем Черчилль так излагал палате общин свое видение обстановки в Европе: “Причины, которые могли бы повести к всеобщей войне, не изменены и часто напоминают нам о своем присутствии. Ни в малейшей степени не ослаблен темп военно-морских и военных приготовлений. Напротив, мы являемся свидетелями того, как в текущем году континентальные державы увеличили расходы на вооружения, превосходя все прежние цифры. Мир вооружается так, как никогда ранее. Все предложения введения ограничений были до сих пор неэффективными”.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЕВРОПЕЙСКИЙ КОНФЛИКТ

Остерегись вступать ты в драку,

но попав в нее, держись;

заставь врага тебя бояться

У. Шекспир

Я посвятил больше времени

самовыражению, чем самодисциплине.

У. Черчилль

Более века англичане и русские смотрели друг на друга с немалым недоверием. Постепенно взаимная подозрительность стала сменяться симпатией: срабатывал фактор Германии. Дух, который владел Германией, может быть, лучше всего выражен адмиралом Тирпицем, чьи превосходные мемуары дают картину постепенного раскола Европы. Мощь, по Тирпицу, всегда предшествует Праву. Великими народы создает лишь стремление к властвованию - именно по этому пути устремилась Германия. Тирпиц полагает, что Германии требовалась более внимательная и уважительная политика в отношении России, тогда Германия была бы непобедимой на суше и догнала бы Британию на морях. Воспоминания гроссадмирала, как и мемуары его политического противника - канцлера Бетман-Гольвега убеждают в том, что Германией все более правила военная каста, олицетворенная в конце грядущей войны Людендорфом.

(В послевоенных тяжелых размышлениях дипломаты Германии видели истоки ее поражения прежде всего в том, что они вызвали неисправимый антагонизм Запада, Британии в первую голову. Они согласились в том, что, “если сказать по правде, мы росли слишком быстро. Мы должны были как “младшие партнеры” британской мировой империи набирать силу постепенно, следуя примерно той политике, которой руководствовались Франция и Япония. Если бы мы шли по их пути, у нас не перегрелись бы моторы нашего индустриального развития. Мы не превзошли бы Англию так быстро, и мы избежали бы смертельной опасности, в которую мы попали, вызвав всеобщую враждебность”. Так писал посол Германии в США граф Бернсторф. Он считал, что Германия, если бы она не бросила вызов Британии на морях, то получила бы помощь в борьбе с Россией. В любом случае при индустриальном росте Германии ей нужно было мирно пройти “опасную зону”, а через несколько лет с германским могуществом в Европе никто не рискнул бы состязаться. Но в будущем, полагал Бернсторф, Германии все же пришлось бы выбирать между континентальным колоссом Россией и морским титаном Британией. Германия сделала худшее для себя - оттолкнула обоих, да еще и к взаимному союзу).

В 1912 году министр иностранных дел Сергей Сазонов предложил Лондону подписать военно-морское соглашение. Поколебавшись, англичане отклонили предложение. Через два года, в феврале 1914 года император Николай Второй предложил заключить оборонительный союз. Оказалось, что в мирное время и это было для Лондона невозможно. Но что-то в политической атмосфере уже изменилось. Визит Георга Пятого в Париж нес в себе признаки новой британской решимости.

Погода была великолепная, буйно цвели парижские каштаны. В последний день визита в министерстве иностранных дел на Ке д”Орсэ французский министр иностранных дел обратился к Эдуарду Грею от имени своего русского союзника: необходимость в военно-морской конвенции созрела. Мешала география. “По моему мнению,-сказал Грей,-в случае войны с Германией русский флот не сможет выйти из Балтики, а британский не сможет войти в нее. “ И все же Грей считал важным не отталкивать потенциального союзника, “приободрить Россию и укрепить ее лояльность”. Британский кабинет согласился на секретные военно-морские переговоры, о чем обрадованный русский посол Бенкендорф немедленно уведомил министра Сазонова. Разумеется, Бенкендорф не знал,что в его посольстве с 1909 года работает германский агент, который открыл тайну начала англо-русского сближения Берлину. Желая расстроить начинающееся сближение, германская верхушка организовала утечку информации. Не ссылаясь на источник, “Берлинер Тагеблат” поведал о важном эпизоде в англо-русских отношениях. А британская пресса подхватила новость. Грей и весь официальный Лондон отрицали наличие обязывающих соглашений. Посла Лихновского (не знавшего о тайном источнике) уверили, что дело раздуто. Лихновский пишет канцлеру Бетман-Гольвегу: уверения Грея “лучшее, что можно было бы получить”. В целях сокрытия истины Сазонов в Петербурге сказал американскому послу, что упоминаемые всеми военно-морские переговоры “существуют только в сознании “Берлинер Тагеблат” и на луне”. И все же что -то случилось. Русский военно-морской атташе капитан Волков обсуждал общее положение с первым морским лордом князем Баттенбергом и они договорились продолжить дискуссии в Петербурге в августе 1914 года. Англичане требовали осторожности. Как писал посол Бенкендорф, Грей “находит трудным в одно и то же время делать опровержения и вести переговоры”.