Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 162)
По поводу смерти Сталина Черчилль послал телеграмму с выражением “сожаления и симпатии”. Президента Эйзенхауэра он немедленно информировал, что, если тот не отправится в Москву, он, Черчилль готов это сделать сам. “У меня твердое убеждение в том, что собственные интересы Советов являются нашим лучшим компасом… Мы должны попытаться перевернуть страницу истории и начать новую - с более связным содержанием”. Не встретив одобрения в Вашингтоне, Черчилль все же приказал Идену составить письмо новым советским лидерам с предложением встретиться в Вене. В Глазго 17 апреля 1953 года он сказал: “В измученном мире повеял свежий бриз”. Окружающие ощутили даже физический подъем премьера. “В мыслительном отношении он более алертен чем он был в конце войны”, - записал Пирсон Диксон в дневнике. “Как всегда он делает всю работу сам и, приняв решение, диктует телеграммы”.
Черчилль хотел напрямую встретиться с Маленковым, который, как он знал, никогда не имел контактов с высокопоставленными иностранцами. Он верил, что первое впечатление - самое сильное. В эти дни он думал о том, что ослабление противостояния с Востоком даст науке шанс улучшить судьбу человека. Потратить еще годы на безумную взаимную ненависть Востока и Запада казалось ему безумным расточительством.
Черчилль пришел к выводу, что в условиях наличия ядерного оружия у обеих сторон, у западных союзников нет шансов сдержать советские войска в случае начала военного конфликта в Европе. Основные вооруженные силы Англии были расположены в Азии и Африке, а французы послали все свои ударные силы в Индокитай - они могли выставить в Европе лишь 10 дивизий (по сравнению со 100 дивизиями весной 1940 г.). Становилось ясно, что западные союзники с первых же дней конфликта будут вынуждены применить в Европе атомное оружие, что означало гибель Англии как страны.
Новые обстоятельства заставили Черчилля выступить 11 мая 1953 г. с речью, которая была признана одной из наиболее важных его речей по внешней политике за весь послевоенный период. Он предложил в ней “созвать без задержки конференцию на высшем уровне между ведущими странами”. На конференции не должно быть строго определенной повестки дня и “джунглей деталей”. Число участников должно быть ограничено. Должна быть создана неформальная обстановка и “продуктивное поле для частных контактов, для разговоров тет-а-тет”.
В 1953 году Черчилль уменьшил военный бюджет, он содействовал заключению перемирия в Панмыньчжоне, препятствовал вовлечению США в индокитайские проблемы и категорически отказался послать туда английские войска.
Ему было “любопытно узнать новых русских руководителей и поговорить с ними откровенно”. Не желая терять темпа, британский премьер - старейшина среди государственных деятелей мира - обратился к советскому правительству с такими словами: “Я не верю в то, что огромная проблема примирения безопасности России со свободой и безопасностью Западной Европы не может быть решена… Советское правительство не может быть не обеспокоено будущей войной… в самом начале ее обе стороны получат худшее из того, чего они обе боятся”. Своему доктору Черчилль поверял свои надежды: “Россия должна работать со всеми остальными на благо Европы. Мы пообещаем не производить более атомных бомб, прекратить исследования в этой области. Все уже созданное будет находиться под контролем. Они сумеют воспользоваться деньгами, которые сейчас идут на вооружение, для улучшения условий жизни русского народа”.
Более всего Россия боится Германии. “В интересах Британии, Европы и НАТО не натравливать Россию против Германии, а Германию против России, а сделать так, чтобы они почувствовали возможность жить в безопасности друг от друга, несмотря ни на какие проблемы”. Руководители России на определенном этапе неизбежно повернутся к задаче улучшения жизни своего народа. “Единственным подлинно надежным указателем в действиях великих наций и могущественных правительств является точная оценка того, в чем заключаются их подлинные интересы”. Непосредственное благословение премьера привело к росту советско-английской торговли. “Я выступаю за самую широкую торговлю с Советами всем, за исключением оружия”.
Западные коллеги, американцы и французы выразили скепсис в отношении возможностей взаимопонимания с Москвой. Черчилль настаивал: “Было бы слишком поспешным прийти к заключению, что ничего кроме зла нельзя ждать от этой могучей ветви человеческого рода, и что только опасность и угроза могут прийти со стороны огромного океанского земного массива, от узкого круга людей, столь мало известных и плохо понимаемых”. Советскую инициативу Черчилля фактически погасили американцы. Во время трехсторонней встречи (США, Британия, Франция) на Бермудских островах в декабре 1953 года президент Эйзенхауэр и госсекретарь Даллес “в самой грубой форме” отвергли “сепаратные инициативы”. Секретарь Черчилля Колвил записал в дневнике: “Я сомневаюсь, чтобы такой язык когда-либо употреблялся на международной конференции”. Черчилль был разочарован, его окружение фиксирует резкие слова в адрес “методистского священника” - Даллеса и президента.
И все же Черчилль одним из первых пришел к выводу, что детант в той или иной форме исторически неизбежен. Грандиозное видение развития мировой истории в последний, пожалуй, раз было продемонстрировано, когда стареющий премьер-министр поднялся на трибуну палаты общин 1 марта 1955 года. Как и в прежние годы Черчилль заучил речь наизусть. С галереи гостей доктор Моран не без тревоги наблюдал за премьер-министром, устремившимся к трибуне палаты общин. Он двигался медленно и на одной из ступенек почти потерял равновесие. Однако энергия, которую излучали его слова, заставила публику вспомнить о пламенном красноречия 1940 года. Предметом рассуждений стало взаимное ядерное сдерживание.
Черчилль говорил о том, что противоречия порожденные противостоянием двух социальных систем, так же глубоки, как те, которые вели к 30-летней религиозной войне семнадцатого века. Но особые обстоятельства придают новую черту противостоянию. Впереди лежит равновесие на основе вооруженности ядерным оружием: “Мы достигли той стадии развития, когда безопасность будет незаконным сыном террора, когда выживание будет братом-близнецом уничтожения”. Обе великие сверхдержавы способны уничтожить друг друга, но в здравом уме они не сделают этого. Надежное ядерное сдерживание делает невозможным для одного блока уничтожить другой. В силу сложившегося соотношения военной мощи очевидной становится принципиальная невозможность изменить общую ситуацию за счет тех или иных бросков в вооружениях, в обращении к возможностям технологии. Черчилль закончил речь на ноте оптимизма: человечество, подойдя к пропасти, отринет назад и найдет выход на пути мирного прогресса. “Придет день, когда честное ведение дел, любовь к ближнему, уважение к справедливости и свободе позволят измученным поколениям выйти триумфально с миром в душе из ужасающей эпохи, в которой мы живем”. Заключая речь, Черчилль сказал слова, которые можно сделать эпиграфом его политической карьеры: “Никогда не отступать, никогда не поддаваться слабости, никогда не впадать в отчаяние”. Таково было завещание великого политика. Палата замерла перед ветераном, с удивительной силой нащупавшим нерв эпохи.
В день восьмидесятилетия лидер лейбористской партии Эттли воздал должное старому политическому противнику. Благодарный Черчилль восславил старый британский принцип не привносить политику в частную жизнь. “Это обеспечивает нерушимое единство нашей национальной жизни, которая продолжается несмотря на яростную партийную борьбу и жесткие различия в убеждениях и чувствах. Это единство, я полагаю, рождено свободой и честностью, взлелеянными в наших древних островных установлениях и покоятся на привычках и традициях”.
В январе 1954 года умер старый друг Ричард Молино, которому Черчилль шестьдесят лет назад - после битвы при Омдурмане отдал часть своей кожи для залечивания раны. “Ну что же, он возьмет мою кожу с собой, это будет мой авангард в следующем мире”.
Черчилль увядал, хотя, как пишет его секретарь, “временами виден был прежний блеск, ум и юмор искрились, мудрость плавно плыла в выразительных предложениях, а искры гения ощущались в решениях, письмах, фразах”. В начале весны 1955 года он объявил Идену, что уходит. Старый премьер отметил “жадные глаза” преемника.
Амбиции владели Черчиллем до тех пор, пока природа не истощила щедрый и данном случае запас жизненных сил. Железная решимость и непреклонная прежде воля, которую ничто не могло превозмочь, теперь показали свои пределы. Хотя в свои 80 лет Черчилль был весьма активен, близкие явственно ощущали, что он уже не тот. Он стал чаще подчиняться приступам глубокой депрессии.
18 апреля 1955 года Черчилль написал королеве Елизавете: “Наш остров уже больше не обладает тем влиянием и властью, как в дни королевы Виктории. Огромный мир поднялся вокруг нас, и после всех наших побед мы не можем претендовать не прежнее место в мире, если, конечно, не говорить об уважении к нашему характеру, здравому смыслу и общей зависти к нашим установлениям и образу жизни”. Письмо писалось в сицилийских Сиракузах и как историк Черчилль не смог удержаться: “Наш отель возвышается на месте, где шесть тысяч афинских военнопленных работали и умирали в 413 году до рождения Христа, и я пытаюсь нарисовать вход в пещеру, эхо в которой несет с собой секреты, достигавшие ушей Дионисия. Все это благотворно для умственного и психологического процессов, следующих за низложением тяжелых полномочий ведения мировых процессов и перехода к успокоительному размышлению: “Я сделал все, что мог”.