Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 163)

Черчиллю выпала доля на склоне британского могущества в течение 60 с лишним лет быть защитником имперских бастионов. “Последний лев” - Уинстон Черчилль прошел свой путь как энергичный, умелый, проницательный, активный защитники того дела, которое, увы, было обречено историей. Британия прошла пик своего могущества. Территории, которыми она владела, стали самостоятельными. Тот мир, в котором она господствовала в девятнадцатом веке, резко изменился. Выросли конкуренты и противники. “Прошлое, в которое Черчилль так твердо верил, - пишет английский историк Дж.Пламб, - было разбито в пятидесятые и шестидесятые годы. Теперь в него не было веры ни у правящей элиты, ни у нации в целом. Остались группы “верующих”, которые успокаивали себя чтением книг сэра Артура Брайанта, но и они костным мозгом понимали, что их прошлое мертво. То, что давало Черчиллю уверенность, мужество, горячую веру в правоту своего дела - глубокая любовь к удивительному английскому прошлому - была потеряна”.

Будучи реалистом, Черчилль смотрел в будущее достаточно пессимистически. Он никогда не писал “гимнов” всеобщему прогрессу и никогда не говорил о возможностях построения совершенного общества. Он знал, что за горизонтом встают новые проблемы, новый вызов тем, кто желает идти вперед. Странным образом он черпал вдохновение в поражениях. Во времена, когда все вокруг опускали руки, он излучал энергию вопреки всему. Как ни оценивать его политическую карьеру, фактом является то, что он выиграл обе мировые войны. Другое дело, какую он при этом заплатил цену.

* * *

“Я чувствую себя как аэроплан в конце полета, - говорил Черчилль министру финансов Батлеру в марте 1954 года, - приземление в сумерках, горючее на исходе, продолжаю поиски безопасного места посадки… Единственный политический интерес у меня сохранился лишь к встрече на высшем уровне с русскими”.

Последние годы и особенно месяцы пребывания Черчилля у власти напомнили его секретарю Джону Мартину эпизод осени 1940 года, когда он сказал премьеру: “Я хотел бы видеть конец этого фильма”, а Черчилль взглянул на него и сказал: “У сценария, который пишет история, нет конца”.

Черчилль предсказал Макмиллану, что его преемник А.Иден не станет выдающимся премьером, его будут сравнивать - и не в его пользу. Такие блестящие политики как лорд Розбери и Бальфур попали в неистребимую тень, следуя за Гладстоном и Солсбери - все это при всех их несомненных талантах и общепризнанном обаянии.

В конечном счете от политиков требуется лишь “способность предсказать что произойдет завтра, на следующей неделе, в следующем месяце, в будущем году. И иметь способность объяснить потом, почему все это не случилось”.

Черчилль отошел от политической деятельности в апреле 1955 г. Но уже через сорок восемь часов после ухода из дома номер десять по Даунинг-стрит он работал в Чартвеле над “Историей англоговорящих народов”. Он сохранил свое место в палате общин до осени 1964 г. В это десятилетие выступать ему приходилось очень редко. В конце своего жизненного пути он посещал парламент не часто, а когда посещал, то сидел обычно молчаливым наблюдателем, живым памятником на том форуме, который знал его лучшие времена.

С ним довольно много советовались во время Суэцкого кризиса, в период, последовавший за отставкой Идена (в 1956 году). Но он уже мало что мог подсказать: изменилось время, изменилась Британия, изменился мир, новые идеи овладели человечеством. Идеи, которым он был привержен, все более уходили в прошлое.

В отношении к религии Черчилль следовал линии, которую выработали его отец и мать, представители космополитической и преимущественно нерелигиозной среды. Как минимум можно сказать, что он не был религиозным человеком. Посещение церкви у него было связано с определенными мемориальными событиями. Живя в Чартвеле и Чекерсе. Клементина посещала церковь либо одна, либо с одним из своих детей. Назначение епископов англиканской церкви премьер-министр поручал своим подчиненным. Его верой был рационализм, помноженный на национальную лояльность, приверженность родным и близким.

Став всемирной знаменитостью, Черчилль испытал усиление интереса к своим взглядам, воззрениям, привычкам. Было многократно отмечено, что Черчилль являлся одним из самых замечательных читателей своего времени. В фокусе его внимания были история и текущая пресса. Без них он не обходился практически ни дня. Газеты он читал в их первых выпусках, начиная с полуночи. Мастерство журналиста он отмечал немедленно.

Будучи признанным историком, Черчилль питал не меньший чем к прошлому интерес к будущему. Он знал книги Герберта Уэллса буквально в деталях и однажды сказал, что мог бы сдать экзамен по ним. Такие профессионалы научной футурологии как Линдеман находили в Черчилле самого внимательного слушателя.

Черчилль, при всей его несомненной самонадеянности и эгоизме, был чувствительным человеком, и остро чувствовал иронию, ужасные повороты судьбы. В разбомбленном рабочем квартале Лондона сорокового года он послал узнать, за чем стоит очередь, и когда ему сказали, что за кормом птицам, он залился слезами.

Что полностью отсутствовало в долгой и примечательной карьере Черчилля, так это участие в интригах, которые он ненавидел. Циники, вроде выступающего в данном контексте таковым Э.Бивена, считали, что он “был слишком большим эгоистом, чтобы думать, что на уме у других людей”. Но фактом является, что Черчилль пренебрег жалкими экзерсисами в предательстве, столь свойственные, увы, политической жизни. Его великодушие не вязалось с заведомых хладнокровным коварством. В его книгах можно найти что угодно, кроме гимнов макиавеллизму.

Черчилль всегда - до последних лет жизни следовал моде и не позволял себе выглядеть не заботящимся о мнении окружающих. Помимо собственного изобретения - домашнего костюма он любил клубный костюм, мундир коммодора военно-воздушных сил, морские блезеры. Сигара, часто не зажженная, торчала из угла рта.

Черчилль никогда не изображал отчужденную интеллектуальность. Он скорее стремился ухватить господствующее в стране настроение и следовать ему, а не высоколобой самоуверенности. С явным удовольствием получал подарки, и готов был променять торжественность на проявление чувства юмора. Потомок герцогов корчился от шутки прохожего - и в этом не было профанации его профессии, поста, символа веры, высших принципов.

Даже боготворимую им лояльность Черчилль сумел определить не смертельно серьезно: “Лояльность, которая аккумулируется вокруг первого лица, огромна. Во время путешествий это лицо нужно поддерживать. Если он делает ошибки, их нужно покрывать. Если он спит, его не нужно тревожить. Если от него нет пользы, ему следует отрубить голову. Но последнюю крайность нельзя совершать каждый день - и определенно же не сразу после избрания”.

Критик Черчилля Морли писал: “Я любил Уинстона за его жизненную силу, его неутолимое любопытство и внимание к делам, его замечательный дар красноречия, искусство в выборе аргументов, хотя часто он принимает пузыри за девятый вал. В то же время, я часто говорил ему в несколько патерналистской манере: чтобы достичь успеха в нашей стране, политик должен больше считаться с мнением других людей, меньше напирая на собственное”.

Со своей стороны Черчилль утверждал, что “политика почти столь же волнующа, как война и столь те опасна. На войне тебя могут убить лишь единожды, а в политике много раз”.

Жизненные силы его были поразительны. Он никогда не придерживался диеты - ел, пил и курил сколько хотел. “Я извлек из алкоголя, - говорил Черчилль, - больше, чем алкоголь извлек из меня”. Это здоровье никак нельзя назвать наследственным (отец его умер рано, в детстве Уинстон Черчилль был слабым ребенком). Но он обладал невероятной волей и преодолел все гандикапы, в том числе и все “недоданное” природой. В конце 1948 года он в последний раз выезжает на лошади. В середине своих семидесятых годов прекращает плавать (частично из-за простуды, схваченной в Марракеше в 1947 году). Главным рекреационным занятием становится рисование. Представленные анонимно, две его работы были приняты Королевской академией в 1947 году, а три еще - в 1948 году.

Рисование стало бальзамом. “Это такое удовольствие, - писал Черчилль. - Краски так хороши, и упоительно смотреть на тюбики. Смешивая их, даже грубо, вы видите нечто восхитительное и абсолютно захватывающее… Я не знаю ничего, что, не напрягая тело, могло бы так же полностью захватить сознание”. Леди Вайолет Картер сказала, что “писание картин - это единственное занятие, которому он предается молча”. Сам же Черчилль пообещал: “Когда я попаду на небо, я намерен значительную часть моего первого миллиона лет провести за рисованием”.

С ранних дней кавалерийской карьеры и до лавров премьера Черчилль любил риск во всех его проявлениях - на поле брани и в палате общин. Он видел пули много раз и даже бравировал равнодушием к опасности, что создавало немалые проблемы его охране. В 1942 году он пересекал Атлантику, когда самолет вошел в зону штормовой погоды. Посуровевшим спутникам Черчилль сказал: “Все в порядке. Не беспокойтесь. Мы можем повернуть к Лиссабону или к Азорским островам, или мы можем вернуться в Америку. Не волнуйтесь, все будет хорошо”. Всем было ясно, что указанные возможности эфемерны. Но подлинным было мужество лидера.