Анатолий Трофимов – Мадригал (страница 2)
Время остановилось, онтология физического мира стала предельно ясна и понятна, занавес бытия открывался медленным погружением, бесконечным вальсом новых ощущений и чувств, и тело обретало лёгкость. Дворников преодолел поток, сливаясь с бушующим ветром – это было откровение мира… которое посмел прервать Уличный, хлопнув Петра Яковлевича по плечу.
– Т-ты, друг, не фи-филонь, ещё успеешь подумать о России! Видал, работы сколько!? – в этот момент Митрофан Андреевич искоса посмотрел на председателя, уснувшего в своей машине.
Товарищи
Осень в этом году началась рано. Уже к середине сентября кроны деревьев пожелтели и листья начали опадать, а в октябре ветви и вовсе остались голыми: клёны, липы, берёзы готовились к холодной зиме, спешили избавиться от всего старого. Они покрывали дороги и машины листвой с тем же энтузиазмом, с каким жениха и невесту осыпают зерном на свадьбе.
Дети были в восторге: они собирали гербарии, пинали листву и, заливаясь смехом, щедро кидались ею друг в друга.
Не радовались взрослые: кучи осеннего золота копились под окнами жильцов многоквартирного дома, ветер и дождь прибивали опад к стёклам автомобилей.
Митрофан Андреевич Уличный в одиночестве собирал метлой непослушную кучу мусора. Одному на обширном участке ему было не справиться – это понимал сам Митрофан Андреевич, это понимали и жильцы во главе с их бессменным председателем.
Напарник и друг Уличного, Пётр Яковлевич Дворников, уже два дня не появлялся на работе. Мобильный телефон был недоступен, а домашний отключен.
Тем временем уютный дворик собственников жилья пришёл в упадок: повсюду валялись кучи листвы. Добавил проблем и мусоровоз, который уехал, не закрыв кузов до конца, и успел потерять очень много мусора. Теперь все эти нечистоты разносил ветер, словно шаля и действуя людям на нервы. В воздухе по всему периметру двора плавно скользили грязные полиэтиленовые пакеты, в землю впечатывались использованные салфетки, и, словно живые, расползались по дорожкам прочие отходы.
Жильцы роптали, но больше всех горячился депутат городского собрания – молодой и упитанный мужчина с ухоженной бородой в стиле Генриха IV, Василий Назарович Мосин. Он счищал прилипшую листву со своего дорогого немецкого внедорожника и вполголоса матерился. Возмущение депутата не знало предела, выражения звучали народные и крепкие: вспомнил он и погоду, и природу, но больше всего злился народный избранник на председателя, который, лёгок на помине, как раз вышел из подъезда на улицу.
– Вот ты где, Никитка! – прокричал Мосин, уже уставший ругаться вхолостую и не стеснявшийся присутствия жильцов, любопытно выглянувших на шум. – Ты во что превратил наш двор? Снимать тебя надо, мерзавца!
Последнюю фразу Мосин выкрикнул на публику в полный голос: к подъезду как раз подошли две мамочки c колясками.
Мосин решил, что этого мало, и он принял, как ему казалось, выразительную позу народного героя, защищающего интересы сирых и убогих: выпрямился, вскинул подбородок и принялся поедать глазами Чалого.
Председатель товарищества от неожиданности и обиды даже уронил свою кожаную папку: он давно не слышал в свой адрес подобного хамства. Однако отвечать оскорблением было бы глупо, ибо всесильный Василий Назарович мог легко разрушить карьеру любого, кто осмелится ему противостоять…
– Василь Назыч! – Чалый по-свойски произнёс имя и отчество депутата быстро, не проговаривая гласных и окончания. – Заболел работник у меня!
– Ты, Никитка, дурака не валяй! – оправдания Чалого оказались неубедительными для депутата. Мосин помахал указательным пальцем у носа председателя. – Заболел работник? Значит, сам бери метлу и убирай двор!
Василий Назарович выдохнул, значительно помолчал и продолжил.
– Я уезжаю по государственному делу, вернусь поздно вечером. И чтобы всё было убрано! Понял?! А иначе знаешь, что будет… – Мосин ещё раз помахал пальцем перед носом Чалого, сел в автомобиль, аккуратно закрыл дверь и завёл двигатель.
Председатель мысленно охнул: он знал, что конфликт с народным избранником мог обернуться для него катастрофой: проверками, штрафами… А, возможно, и уголовным делом за превышение полномочий и воровство, о котором депутат, разумеется, знал – потому и бил наверняка, а не просто сотрясал воздух пустыми угрозами.
Прилюдно униженный и оскорблённый Никита Максимович мысленно продолжал диалог с Мосиным, в котором он хлёстко ставил на место заносчивого нахала, разоблачая его фраза за фразой, заставляя краснеть и извиняться. Но в этот момент Чалого кто-то обрызгал с ног до головы холодной и грязной водой. Виновником оказался Василий Назарович, разогнавшийся на своём автомобиле и проехавший по глубокой луже.
Стоявший поблизости Митрофан Андреевич размахивал метлой из стороны в сторону на одном месте, наблюдая, как распекают непотопляемого председателя.
– Митроха! Ты-то мне и нужен, бездельник! Чего стоишь? Работы у тебя нет? – набросился на подчинённого Чалый. По его дорогой кожаной куртке и брюкам ещё стекали дорожки грязной воды. – Где дружбан твой Петруха?
– Д-д… Дво-ворников уже ка-а-ак д-два дня на работу не приходит, мо-ожет, заболел? – в волнении заикался Уличный. Он знал, почему Петра Яковлевича нет на работе, но сообщить настоящую причину не мог.
– А где он живёт? – впервые за годы совместной работы поинтересовался председатель.
– Д-да недалеко, через два двора, дом д-девять, в-второй подъезд, квартира тридцать семь.
– Так иди к нему и узнай, что с ним! Бегом! – закричал Никита Максимович и для пущего эффекта топнул ногой.
Митрофан Андреевич вручил метлу председателю и отправился к своему другу, закуривая по пути. Чалый после акта вручения-получения рабочего инвентаря хотел грубо выругаться, но сдержался – в конце концов, он сам отправил подчинённого к Дворникову, не с метлой же тому идти, в самом деле.
Прихрамывая – в сырую погоду у него разнылась старая травма – Уличный неспешно плёлся к дому друга. После очередной попытки дозвониться гудки домофона, наконец, прекратились, и раздался сигнал, приглашающий зайти внутрь.
Поднявшись на пятый этаж, Митрофан Андреевич обнаружил знакомую квартиру открытой. Из неё тянуло перегоревшим алкоголем и сигаретным дымом. Сумрак вокруг создавал ощущение полной безнадежности.
Войдя внутрь, Митрофан Андреевич прикрыл за собой дверь и прошёл по коридору, осторожно обойдя пакет с пустыми бутылками, перегородивший путь в единственную комнату, которая служила гостиной и спальней.
Дворников лежал на разложенном диване, с головой укрывшись прожжённым сигаретами одеялом. Рядом на тумбочке стоял графин с водой, полупустая бутылка портвейна, стакан, пепельница, полная окурков, и таблетки.
– Здравствуй, Пётр Яковлевич! – тихо поздоровался Уличный.
– А-а-а! Это ты, Митрофан Андреевич… Проходи. Я думал, приехала скорая… Вызвал пару часов назад… кажется…
– Т-ты чего за-захандрил, П-пётр Яковлевич? – сочувственно поинтересовался Уличный.
Друг промолчал.
Митрофан Андреевич не ждал ответа: он знал почему.
Несколько лет назад у Петра Яковлевича, учителя русского языка и литературы, прямо во время его урока скоропостижно скончалась дочь: поздний и долгожданный ребёнок, милая талантливая двенадцатилетняя девочка.
Дворников знал, что малышка родилась с сердечной патологией. В какой-то момент стало казаться: болезнь удалось победить. Но случилось то, что случилось. В момент, когда Дворников захватывающе рассказывал ученикам о романе Пушкина «Дубровский», девочка вскрикнула, потеряв сознание и жизнь. Ни подбежавший отец, ни быстро приехавшие медики помочь не смогли. Девочка умерла.
Разразился неслыханный скандал: ещё бы, во время занятий умер ребёнок! В школу налетели все, какие только возможно, проверяющие органы.
Отцу и матери досталось больше всех. Выясняли: не было ли насилия в семье по отношению к ребёнку? Вдруг на этой почве у неё развился стресс, который привёл к трагедии?
Описать словами, что пережил Дворников во время проверки, невозможно. Он был оглушён, раздавлен смертью дочери. Его жена слегла с гипертоническим кризом, и Пётр Яковлевич разрывался между больницей и попытками получить тело дочери для похорон. А тут какие-то посторонние люди задают вопрос: «Не вы ли довели девочку до смерти?»
Дворникова поддерживал весь коллектив во главе с директором школы и родительский комитет. Недавно учителю присвоили почётное звание заслуженного, его репутация была безупречна. Все знали, что родители любили свою дочь. Добравшись до истории болезни девочки, а также получив экспертные заключения, которые подтвердили скоропостижную смерть по причине сердечно-сосудистого заболевания, проверяльщики прекратили поиск виновных. Родители, наконец, похоронили дочь. Жизнь в учебном заведении вошла в привычную колею.
Но не жизнь Петра Яковлевича.
Жена Дворникова, работавшая в этой же школе учителем химии, не смогла перенести смерть дочери, развелась с мужем и уехала в другой город. Пётр Яковлевич продал трёхкомнатную квартиру, большую часть денег передал бывшей супруге, а себе купил однушку в старом доме. Ушёл из школы, в которой проработал больше двадцати лет, и устроился работать дворником. Так они и познакомились с Уличным.
Митрофан Андреевич знал, что в годовщину смерти дочери Дворников приезжает к ней на могилу, иногда оставаясь там до поздней ночи. На следующий день Пётр Яковлевич обычно выходил на работу. Годовщина была вчера. В прошлые годы Уличному удавалось прикрывать отсутствие друга, но в этом – не получилось.