Анатолий Трофимов – Мадригал (страница 1)
Анатолий Трофимов
Мадригал
Абсолют
По городу Выжигину гулял пронизывающий январский ветер. Он лихо свистел на перекрёстках полупустых улиц и нёсся дальше, бросая колючую ледяную крупу в лица редких прохожих, заставляя их прижимать варежки к щекам в слабых попытках защититься от его злобных атак. Метель свирепствовала – она поднимала ввысь накаты снега и уносила их прочь, разбивая о стены многоэтажных домов.
Люди спешили поскорее добраться до своих квартир, войти, закрыть за собой входную дверь и облегчённо выдохнуть: «Всё! Наконец-то тепло и спокойно».
Просторный двор с трех сторон буквой «П» обрамляли многоэтажные дома. С четвертой стороны располагался сквер с высокими деревьями. Во дворе было относительно тихо. Но только относительно: метель успела покуролесить и здесь. Расчищенные дорожки и выходы из подъездов замело; песок, разбросанный для удобства пешеходов, засыпало снегом. Время от времени ветер возвращался и снова раскидывал снег, горестно завывал о чём-то своём, раскачивая деревья. Двор товарищества собственников жилья «Мадригал» выглядел неубранным и заброшенным.
В доме номер восемь по улице Дружбы окна горели светом: у одних работали светодиодные лампы для растений, у других светились или мерцали гирлянды. В подсобке для дворников на первом этаже за шторами единственного окна мягко светила настольная лампа.
На вешалке у двери висела спецодежда на разные сезоны, под ней стояла рабочая обувь. В одном углу, за китайской ширмой с красным драконом, был сложен инвентарь – лопаты, совки, вёдра, лом и даже санки. Там же скромно расположился маленький рукомойник и тумба, на которой стоял электрический чайник.
В другом углу за столом сидели двое пожилых, но ещё крепких мужчин, одетых в тёплые вещи: Пётр Яковлевич Дворников и Митрофан Андреевич Уличный.
Пётр Яковлевич с интересом читал «Литературную газету». Дочитав страницу, он старался аккуратно перевернуть её, чтобы не потревожить лишним шумом Митрофана Андреевича, перед которым стояла небольшая шахматная доска с выставленными фигурами и лежала открытая книга «The most beautiful chess games», в которую он иногда заглядывал.
Соблюдать полную тишину у Дворникова не получалось: его деревянный стул при малейшем движении скрипел. Да и сам Уличный время от времени отвлекался от своего занятия: он боролся с назойливой мухой, которая каким-то образом отогрелась и вела себя в высшей степени возмутительно, присаживаясь ему то на нос, то на ухо, не давая полностью сосредоточиться на партии Николич – Арсович, в которой Митрофан Андреевич тщетно пытался найти выход из легендарной ничьей.
Наконец нахальная муха полностью вывела Уличного из состояния интеллектуальной нирваны. Он в очередной раз махнул рукой, отгоняя её, и задел фигуры, которые с грохотом свалились с доски на стол. Митрофан Андреевич с досадой крякнул, закрыл книгу и молча уставился на стену.
Дворников аккуратно свернул и отложил газету, поправил очки в тяжёлой оправе, проследил за взглядом друга и тихо улыбнулся.
На стене, когда-то выкрашенной в сочно-зелёный цвет, который со временем превратился в меланхолично-мятный, висел выцветший за давностью лет портрет большого политического деятеля – не Кайзера, конечно, как в романе Ярослава Гашека, но тоже изгаженный мухами; жёлтые жирные точки давно впитались в матовую бумагу, расплываясь грязными пятнами. На этот портрет сейчас Уличный и смотрел. Видел он его или нет – другой вопрос.
Но не только Дворников отличался внимательностью: Митрофан Андреевич заметил улыбку Петра Яковлевича.
– Ч-что, Пётр Яковлевич, на-наверное, думаете о России? – завязал серьёзный разговор Уличный.
– Пытаюсь отыскать прекрасное в отвратительном! – парировал Дворников.
– Ка-как интересно… – согласился Митрофан Андреевич, отмахиваясь от возобновившей свои приставания мухи. – То есть, вы ищете по-полного понимания че-через другой мир восприятия. Вам важен не распад, а процесс распада з-загадки?
– Мне важна концентрация образа, это пища моих духовных целей. Другими словами, это кубический сантиметр шанса! – Дворников на одном дыхании произнёс эту абракадабру и, опасно заскрипев стулом, откинулся на его спинку, победно глядя на собеседника. При этом он по-мальчишески ухмыльнувшись прошёл взглядом по сложенной «Литературной газете». Пушкин с Горьким ответили ему понимающими усмешками.
– По-поясните, дорогой друг! – Уличный быстро сложил разлетевшиеся фигуры и отодвинул доску. Он с воодушевлением поднялся, зашёл за ширму, вытащил из тумбы два стакана, промыл их водой и поставил на стол.
– Это осознанное ожидание как противопоставление себя миру. Это опыт моей личной силы, – заключил Дворников и переложил газету на край стола.
– О! – Уличный снова сел на своё место и с уважением посмотрел на друга. – По-получается, ваша концепция вытекает из поклонения собственному «Я» ка-как высшей форме трансформации реальности. По-получается, что вы ак-аккумулируете собственное «Я»?
От осознания серьёзности обсуждаемой темы он стал даже сильнее, чем обычно, заикаться, но друзьям это не мешало.
– Моё «Я» – это единственная форма реальности, как и ваша, Митрофан Андреевич, на всех ступенях бытия! Это, если хотите, определённый шаг духовной реализации! – заключил Пётр Яковлевич, доставая из кармана пиджака, висевшего на спинке его стула, бутылку зубровки.
– Но по-понятие «Я» как А-абсолюта предполагает распад «старого» мира в качестве угасающей и менее значительной ф-формы, вы это хотите сказать? – не унимался Митрофан Андреевич.
– Я хочу сказать, что силы, потраченные на возвышение и деградацию духа человека, тратятся одни и те же. Это один и тот же ресурс, но ресурс возобновляемый, вытекающий из средоточия «Я»!
– Да-а это же совсем другой угол со-солипсизма, радикально свежий взгляд! – Уличный разлил зубровку по стаканам.
Глаза Дворникова в этот момент уже высматривали что-то несуществующее, потустороннее и непонятное, словно он ждал какого-то страшного вдохновения…
– Но в чём же тогда заключается сон мира? Как шагнуть в запредельное? – спрашивал сам себя Дворников.
– Н-не говорите об этом! – закричал Уличный. – По-порядок скрытого мира очень опасен. Вы хотите ви-видеть «всё» в этой помойке! Ищите Христа в-вместо этого, слышите? Ищите Христа, Пётр Яковлевич!
В глазах Уличного двумя огоньками плясали блики настольной лампы.
На это высказывание друга Дворников только рассмеялся.
– Христос – это проводник в Абсолют! По легенде, Он уже давно ушёл во внешний мир, а сатана отправился за ним, как за последним достойным противником… Вы лучше выпейте, Митрофан Андреевич! – попросил Дворников, чувствуя, что это необходимая для осмысления мера.
Друзья чокнулись стаканами, выпили, и он продолжил:
– Что такое Абсолют? Это мировой разум, интерпретация всего над всем. Ваш Христос для меня лишь обличительная форма Абсолюта, проводник и смотритель. Он словно знакомый нам председатель, который взял ответственность за тот мир и за этот! Зачем мне Его искать, Он и сам нас найдёт… – улыбался глазами Дворников.
– Т-то есть, н-нужно ждать? – уточнил Митрофан Андреевич, в очередной раз отгоняя противную муху.
Смысл беседы был настолько глубок и так захватил друзей, что его обдумыванию не мешали даже невнятные крики, время от времени доносившиеся с улицы. Но жестокая реальность безжалостно вмешалась в процесс осмысления: как оказалось, эти крики издавал председатель товарищества Никита Максимович Чалый, безуспешно разыскивая своих работников.
Хлопнула дверь. Уставший и замёрзший, председатель ворвался в подсобное помещение, где сидели Дворников и Уличный, и с негодованием уставился на идиллический натюрморт с бутылкой зубровки.
– Ах, вот вы где! Я вас ищу на улице, на вашем рабочем месте, а вы тут бессовестно пьёте! – с возмущением кричал начальник жилищного товарищества, при этом зачем-то размахивая кожаной папкой. Эта странность через мгновение получила объяснение: не мешкая, Чалый ударил папкой по лбу Митрофана Андреевича, прихлопнув жирную муху, которая доставляла столько хлопот собеседникам. – Греетесь, значит… Ну-ну…
Он с горькой укоризной смотрел на своих подчинённых.
Дворников и Уличный опустили головы, пришибленная муха виновато дёргала лапками.
Председатель выдержал паузу, призванную усилить эффект порицания, затем подошёл ближе и скомандовал:
– Петруха, берись за лопату, Митроха – за лом! Сейчас вы у меня согреетесь! Смотрите, сколько снега навалило! Марш на улицу, бездельники!
Друзья встали, в четыре руки убрали со стола зубровку и стаканы, надели грязные бушлаты, натянули вязаные шапки и, взяв инвентарь, отправились чистить двор от снега.
Немолодые работники товарищества трудились до глубокой ночи, расчищая тротуары и посыпая дорожки песком.
Отдохнуть возможности не было: Никита Максимович сидел в своем автомобиле и следил за работой, согреваясь горячим напитком из термоса. Лицо председателя лучилось добротой, почти так же, как у большого политического деятеля на портрете, и иногда друзьям казалось, что это одно и то же лицо…
Митрофан Андреевич крошил ломом наледь. Пётр Яковлевич налегал на лопату. Капли пота падали с его лба, голова кружилась, казалось, что ещё чуть-чуть – и его существо войдёт в Абсолют.