Анатолий Томилин – Жизнь и судьба Федора Соймонова (страница 25)
4
Вот так же горько пахла дымом Москва в мае семьсот двенадцатого, когда среди учеников Математико-навигацкой школы пронесся слух, что-де ныне сам государь приедет экзаменовать...
Ах, май, май! Хорошо поминать тебя в февральскую стужу. Если на селе в первый майский день на Еремея-запрягальщика пора было выезжать в поле с сохою, подымать сетево, то в первопрестольной, с легкой руки царя Петра, начинался красный месяц празднествами. Пример тому подали заяузские иноземцы-головеры. Первого мая ставили они в слободе «немецкие открытые столы», разбивали «немецкие станы», устраивали гульбища. От немцев подхватывали праздники школьники. А за ними — посадские. Известное дело: гулять — не робить.
В том году с самого первомая установилась в Москве жаркая сухая погода с ветрами. Кликуши выли на папертях, пугали пожарами. В народе говаривали, что-де царя иноземцы вовсе окрутили, на полонянке лифляндской, из-под гренадерской телеги взятой, женили. То была правда. Еще в прошлом году дал царь девке «Катерине Михайловой» свой «пароль» и ныне в феврале девятнадцатого дня сдержал его, отпраздновав новый брак. А крамольные речи не умолкали. В столице было неспокойно. С вечера загораживали улицы рогатками, выходили по указу обыватели на караулы под начальством уличных надзирателей. Да только мало то помогало. По доношению фельдмаршала Шереметева, «Москва так стоит, как вертеп разбойнич, все пусто, только воров множится, и беспрестанно казнят». Но чем больше крови лилось в застенках страшного «пресбургского короля» (таково было прозвище князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского) , тем больше разбою и воровства чинилось на дорогах и в самой Москве.
Тринадцатого мая за Пречистенскими воротами в приходе Пятницы Божедомския начался пожар. Не успели оглянуться — ветер перекинул пламя на соседние улицы, и пошло трещать, гулять по порядкам... В архивных документах Кабинета Петра Великого сохранились записи об сем «вулканусовом свирепстве» — погорело тогда девять монастырей, восемьдесят шесть церквей, тридцать пять богаделен, тридцать два государева двора. Частных же, партикулярных домов выгорело до четырех тысяч. Людей сгорело и от гранатного двора побило взрывами сто тридцать шесть человек...
С первыми ударами набата кинулся Федор в пожарное пекло, что-то тащил, кого-то спасал, растаскивал плетни да заборы. Московская родовая усадьба Соймоновых находилась за Калужскими воротами, рассекавшими старый земляной вал, насыпанный еще в 1592—1593 годах, после отражения орд крымского хана Казы-Гирея. Тогда же был построен здесь и Донской монастырь, против стен которого и располагался двор с постройками, перешедший Федору по наследству, как старшему, после раздела с братьями. Место было изрядным. Невдалеке стоял загородный дом опального князя Прозоровского, подаренный Петром Екатерине. Здесь же разместился деревянный дворец из пяти светлиц с пятью же брусяными сенями, с чуланами и прочими постройками. Над светелками во втором этаже была одна большая светлица, над которою высился восьмерик, увенчанный острым шатром с позолоченным яблоком. На яблоке — флюгер, железный всадник. Большой фруктовый сад обрамлялся кустами орешника и черемухой, росли клены и ветлы. Во дворе стояли торговые бани.
Соймоновский двор был на самом берегу Москвы-реки: «взашед во двор на правой стороне изба с сеньми и при них два чюлана люцких, покрыта дранью. В той же избе стан мастерской полотняной на котором основано широкаго полотна онаго Соймонова тритцать аршин. При том же дворе на берегу Москва-реки сад, а в нем яблонных сорок и грушевых пятьдесят итого — девяность дерев».
Огонь не дошел на этот раз до Калужской заставы. Зато погорели сродники. Пока разбирались что к чему да собирали оставшееся добро, никто о государевом смотре не поминал, когда вдруг стало известно — на Тихонов день, июня шестнадцатого, прибудет...
Вот уж как забегали, засуетились учители. Заскребли веники-голики в учебных палатах. Знали — не любил царь нечистоту. Обветшалые углы заставляли кое-чем, гнали показуху — известное российское лицедейство. В канцелярии, сдвинув от усердия парики на затылки, переписчики-канцеляристы готовили «Росписи ученикам, кто в какой науке пребывает». Федор числился в «навигации плоской». Это означало, что он уже окончил классы учителя Леонтия Магницкого, учившего арифметике с геометрией, а потом и началам тригонометрии, и перешел от него к англичанину Андрею Ивановичу Фархварсону и двум его помощникам. Иноземцы учили навигацким наукам: показывали звезд течение, сиречь практическую астрономию, сферику или тригонометрию сферическую, без коей невозможно находить места кораблю в море, заставляли вести корабельные диурналы (журналы), чертить планы и составлять легенды к картам, учили геодезии и географии. За леность, а особливо за пропуски занятий драли плетьми и облагали разорительными «нетными деньгами» — штрафами до пяти рублей за один пропущенный день. А как было не пропускать? У всех хозяйство, деревеньки, дела...
Федор числился в «навигации плоской... без жалованья». Хоть и невелико оно было, а все ж... Богачами Соймоновых не назовешь. В ведомости с его фамилией отыскал я расчет жалованья ученикам Навигацкой школы. Очень любопытный документ...
Таким образом, наш герой мог бы получать десять денег (или пять копеек) на день кормовых. Много это или мало? Из писем Ф. М. Апраксина, из канцелярских донесений и из ведомостей, приведенных в «Материалах для истории Русского флота», можно выбрать примерные цены того времени. Например:
«Сухари корабельные — 4 гривны за пуд
Мясо свиное (ветчина) — 16 алтын, 4 деньги за пуд
Снетки сухие — 1 рубль 16 алтын 4 деньги за пуд
Мясо говяжье (копченое) — по 2 гроша за фунт
Масло коровье — 1—2 рубля за пуд
Масло конопляное — 1 рубль, 6 алтын, 4 деньги за пуд
Сало говяжье топленое — 1 1/2 рубля за пуд
Соль — 13 алтын, 2 деньги за пуд».
Можно добавить, что, например, сукно красное (кармазин) стоило 2 рубля за аршин...
Федору Соймонову, по семейному достоянию, кормовые деньги полагались. Однако в том году он много пропускал. Не бегал, уезжал в отпуска, по челобитным для хозяйственных дел. Деревни соймоновские находились в Алексинском уезде, недалеко от Москвы. Правда, «недалеко» по нашим сегодняшним меркам. А в те поры получилось так, что за отъездами от учебы остался он без жалованья и жил трудно. Впрочем, может, оно и к лучшему, когда учащийся вьюнош не имеет свободных средств для озорства...
Незаметно подошел Тихонов день. По старым приметам к этому времени затихает в лесах и садах пение птиц. Пернатый народец озабочен новым делом — прокормом птенцов своих. Лето на дворе. Как и другие школяры, сходил Федор намедни в общую баню, что стояла на берегу Яузы у самого впадения оной в Москва-реку. Отворачивался, старался не глядеть на женок, бесстыдно хлещущих друг друга вениками по срамным местам. Обливался холодной водою, стремясь справиться с восстающей плотью. А те знай себе похохатывали, глядючи на робкого отрока...
Воротившись, отстоял вечерню с коленопреклонением и просьбою к святому Федору Тирону-заступнику о вспомоществовании и защите. А утром, чуть свет, явился в классы. Народу набежало — черно. Как же, сам царь прибудет... Государь сидел в верхней палате темен. Смотром был недоволен. Федор во все глаза глядел на него, на всю жизнь запоминая образ. Таким и остался он в его памяти на всю жизнь. Петру Алексеевичу исполнилось сорок. В усах — первая седина. Для смотра обряжен в простой кафтан голландского сукна и крою. Кафтан обтягивал талию, был узковат, с отложным круглым воротником из полотна. Пуговицы светлые, Федор чаял — серебряны. Под кафтаном — жилет, вроде короткого камзола без рукавов. Порты пузырями спускаются до колен, открывают белые чулки и грубые башмаки с пряжками. Рядом на столе лежали навигационные инструменты и длинная ясеневая линейка, весьма определенного назначения... Временами он хмурился, не слушал.
Царя беспокоили дела в Померании. После окончания злосчастного Прутского похода он уехал за границу, принимал воды в Карлсбаде, встречался с иностранными государями, участвовал в свадебных торжествах сына Алексея и поздней осенью семьсот одиннадцатого вернулся в Россию. Пора было заканчивать изгнание шведов из Западного Поморья. А меж союзниками все идут и идут разногласия. И Август Второй, и Фредерик Четвертый пекутся более о своих выгодах, нежели об общем деле. Саксонцы желают воевать остров Рюген, датчане — захватить Висмар. Припасами с русской армией делиться не хотят, а страна разорена вконец. Вот Меншиков для главного начальства поехал из Петербурга. Вроде бы дело зашевелилось. Чтобы иметь свободу действий, русским надобно было непременно взять Штеттин — центр Померании. Желая подвигнуть к союзу против шведов Пруссию, Петр только что подписал письмо Фридриху Первому, в котором уверял, что вступление русских войск в Померанию преследует единую цель — «принудить короля шведского к полезному миру... — И далее гарантировал: — ...Мы декларовать восхотели, что понеже может быть мы вскоре осаду города и крепости Штетина предвоспринимать будем; и ежели оную вскоре, или по нескольком времяни, или чрез оружие к сдаче принудим, мы никакой претензии на нее чинить, и наши войска в оную вводить не будем, но отдастся оная ... вечно Его Прусскому Величеству».