Анатолий Томилин – Жизнь и судьба Федора Соймонова (страница 26)

Мысли об сем не оставляли государя. Он и на смотру хмурился, подергивал щекою, иногда встряхивал коротким париком, словно отгонял надоевшие думы. Когда сие удавалось, после вопросов учителей спрашивал сам. Велел показывать, как вяжут кноты, стропы и прочее, что принадлежит до такелажу, приказывал объяснять рангоут, называть звезды. Больно хлопал линейкой по неловким рукам...

Федору досталось рассказывать меркаторскую и круглую навигацию. Это он знал и любил. Пару раз сбился, но более от страха и рачения. Царь поправил. Сам показал принцип кораблевождения по дуге Большого круга. Не осерчал — похвалил. Порывшись в кармане, вытащил старый ефимок с признаками, сдул табачные крошки, поглядел... Потом поворотился к господину адмиралу, графу Апраксину, что стоял за его спиною в зеленом шитом золотом кафтане с Андреевской лентою, со шпагою в алмазах, недавно полученной за взятие Выборга, что-то сказал... Тот засуетился, захлопал руками по полам кафтана. Отвернулся и вынул из камзола кошель. Подал государю. Петр поманил Федора. Развязал кошелек, вынул рубль новой чеканки и дал... Сомлел школяр от царской милости. Хоть и из адмиралтейской казны, а все же из рук государя награда. Хотел пасть на колени, вовремя опомнился. Поклонился, как учили. Скромно ответствовал, благодарил. Царь махнул рукою, отсылая на место. Но Федор все же краем уха услышал, как говорил государь Федору Матвеевичу:

— Чаю, будет сей вьюнош со всею ревностию и прилежанием нашего интереса искать в будущем и всякие старания в том и далее прилагать...

Еще Федор заметил, что государь вернул генерал-адмиралу его денежную сумочку, а ефимок, по недолгом раздумье, назад в свой карман кинул.

Сия монета и доднесь с иными реликвиями хранилась в доме Соймонова. Показывал он ее согласникам своим, показывал и Артемию Петровичу — благодетелю, рассказывал историю, как получил... Кабинет-министр господин Волынский слушал внимательно, а глядел мимо. Что — рубль, царский ли он, казначейский ли... на нем не написано. То ли дело — астролябия. Федор вздохнул и заворочался в кибитке, искоса поглядев еще раз на Семена. Неловко чувствовал себя вице-адмирал. А отчего — не знал...

5

Царский смотр переменил судьбу Федора Соймонова. Зачеркнув помету генерал-адмирала Апраксина о назначении ученика Соймонова «в артиллерию», царь написал его, в числе немногих, прошедших успешно смотр, в гардемарины и наметил к посылке в числе других «за море для обучения морскому делу».

В заметках к «Истории Петра» у Александра Сергеевича Пушкина сохранилась запись результатов описанного выше смотра: «26 человек послать в Голландию, 22 — в Ревель, обучаться немецкому языку, 16 — записать в солдаты Преображенского полка».

В «Ведомости о детях знатных особ, которые посланы для науки за море, 1708—1711 годов» нашел я и фамилию нашего героя. Из этого списка узнал и о тех, кто вместе с ним был назначен к отправке. В 1711 году Сенат приговорил к поездке за море:

«...Алексея Иванова сына Шепотева

Александра Иванова сына Кожина

Петра Северьянова сына Давыдова

Федора Иванова сына Соймонова

Петра Иванова сына Салтыкова

Илью Артемьева сына Полибина

Афонасия Михайлова сына Елизарова

Михайлу Семенова сына Хрущова

Петра Иванова сына Клементьева

Василья Алексеева сына Янова...»

Кое с кем еще сведет судьба Федора Ивановича в будущем на разных этапах его присяжной должности и службы государевой. Пока же для надзора над посланными за границу назначен был князь Иван Борисович Львов комиссаром.

Работая много лет в высшем учебном заведении, как и другие коллеги-преподаватели, я ездил со студентами своего курса на производственную практику. Причем однажды выпало мне ехать в Польскую Народную Республику, в город Щецин. Конечно, Польша — не Голландия, а Щецин — не Амстердам, куда назначен был Федор Соймонов. Но надо вам сказать, дело оказалось весьма хлопотным. И причина не только в том, что в наше время безмерно расплодившейся и присосавшейся к государственному аппарату бюрократии выезд сопряжен с чисто формальными трудностями. Сложно это и по-человечески. Ребята в группе были отличные, кое с кем я и по сей день не без удовольствия встречаюсь, заходя в знакомые коридоры «ALMA MATER». Но молодежь есть молодежь. И полтора десятка парней и девушек впервые за границей — это, я вам доложу, те еще заботы. Наверное, поэтому мне было интересно читать письма и вопросные пункты князя Ивана Львова. Даже несмотря на то что я знал доподлинно: Иван Борисович был продувная бестия и плут, прибиравший в карман немалую часть денег, которые были отпущены на содержание подопечных, — я где-то в душе сочувствовал ему.

Перед отъездом князь Львов сочинил длинный перечень вопросных пунктов и подал их царю. Мне они показались любопытными. Судите сами:

(Вопросы князя И. Б. Львова — Ответы Петра Великого)

1. Определенным дворянам, которым велено быть за морем в Англии и в Голандии, каким наукам учиться и как ему с ними поступать, дабы дан ему был на сие указ?

Учиться навигации зимою, а летом ходить на море на воинских кораблях и обучаться, чтоб возможно оным потом морскими офицерами быть.

2. Велено тех дворян разделить пополам в Англию и Голандию, и в небытии комисара надлежит кому надзирать?

Не написано, что надвое, но дано на волю, хотя на двое.

3. Многия из тех дворян никакога другога языка не знают кроме русскаго, отдавать ли прежде их тамо учиться языку? понеже, не знаючи языка не возмогут правильно выучиться положенных на них дел.

Как матросы русския выучились, таким образом и оным учиться.

4. Есть ли английской и голандской флот за каким препятием к городу не придут, что прошлаго лета случалось, и тогда на датских, на амбургских, на любских кораблях тех дворян от города посылать ли или из тех мест сухим путем им ехать до Голандии?

На каких ни есть, только во время ехать. Полно отговариваться.

5. Надлежит дать каждому человеку особливый пашпорт, для того если за болезнею или за каким другим препятием может кто отлучиться от всех, дабы было ему свидетельство и сие чинить ли?

Дать из посольскаго приказу.

6. Ежели кто из оных дворян пожелает ехать на корабле один в другое место для лучшаго обучения своего дела, отпускать ли?

Лучше бы по-разным всем.

7. Ныне в Лондоне Луневской, Мичурин, Якова Якимова сын, которые английскаго языка довольны; не лучше ль им тамо еще хотя один год под смотрением комисара быть?

Оне учатся корабли делать и к сему не подлежат.

8. Комисару Львову и тем дворянам, у которых не достанет в указанное число крестьянских дворов жалованье давать из каких доходов?

Коммисару по 1000 ефимков.

9. Не объявить ли указ оным дворянам, ежели кто совершит скоро положенное на нем дело, тогда бы недождався другаго указу токмо с подлинным свидетельством возвращаться в свое отечество, дабы смотря на него другие также с прилежанием учинят?

Не убив медведя, кожи снимать не надлежит».

Трудность положения князя Львова усугублялась не только тем, что он «окромя русскаго никаких других языков не ведал», но и тем, что, несмотря на весьма хлопотливое поручение, никаких верительных грамот он не получил. И жил за границею на положении частного лица, вынужденный по всем вопросам обращаться к местному агенту. Царь Петр доверял в делах иноземцам больше, чем своим. Вот, например, выписка из письма нашего «комисара» к дьяку Андрею Беляеву в 1711 году в Амстердам:

«...а мне того ничего чинить нельзя, для того что обо мне и об моей комиссии ни к Английскому двору, ни к Голандским Штатам грамот не прислано и не доведется для многих тайных сомнений, и посему мне нельзя идти ни к Штатам, ни в адмиралтею голандскую, а если я приду, то объявится моя комиссия, которую надобно содержать тайно».

Жаловался он на то же и в следующем, 1712 году:

«...я не публичный комисар, никакого креденциалу при королеве английской и при Штатах генеральных не имею и иметь отнюдь нельзя, а который человек на такие дела определенный, агент Фанденбург, у того отняли, да мне дали, чего и вам взять нельзя. Я никакого языка не знаю, переводчика нет и сыскать негде».

А всему виной — наша бедность и скаредность традиционная. Человеку, отъезжающему за границу для государственной надобности, министерства стараются так урезать содержание, что ни о какой свободе действий и сегодня не может идти речь. В результате мы проигрываем гораздо больше. Кроме бедности в деньгах существовала всегда и зависть чиновничья: «почему он, а чем я хуже?» Каждый человек видит окружающих сквозь призму собственного характера, собственной натуры. Поэтому всякий, подозревающий другого в непременном воровстве, — вор прежде всего сам.

6

Несмотря на то что проволочки и прочая бездеятельная мешкотня были не в характере Федора, окончательно собрался он за границу лишь на следующий год. Весною вышел ему за промедление сенатский приговор: «Выслать из Москвы за моря без замедления». Все это время потратил он на обозрение принадлежащего ему имения и на приведение в порядок имущественных дел. Год назад отца его — стольника, служившего товарищем белгородского воеводы, убили на дороге гулящие люди. Остался Федор в семье старшим. И прежде чем уезжать в иноземщину, следовало распорядиться правильным устройством имения. Ибо, как сказано в житии преподобного Пафнутия Боровского: «Иже шествуя в путь, воздохну и обозревся...» Вот и обозревал он, что имел. Вот и таскался целый год по приказным избам, обивал пороги с челобитными. С прошедшей осени, когда по государеву указу перевели столицу в строящийся Санкт-Петербург, пошла молва, что и все приказы в Москве доживают свои последние дни. По новому-де регламенту вознамерился государь завести в новой столице вместо них какие-то «коллегии». И что ведать теми коллегиями будут немцы... Страшны были обывателю такие-то разговоры. Русский человек консервативен по характеру своему, новое принимает нелегко и не сразу. А пока, то ли в ожидании перемен, то ли конца своего, остервеневшие подьячие, как слепни, жалили челобитчиков, вымогая посулы и поминки.