Анатолий Томилин – Жизнь и судьба Федора Соймонова (страница 24)
При лавировке суда требовали огромного искусства от моряков, и потому заслужить звание опытного капитана было в то время делом далеко не легким».
Добавим, что, поскольку единственным источником энергии на судах парусного флота оказывались матросские руки, брать на борт приходилось множество людей. Корабли оказывались невероятно перенаселенными, и команды жили в страшной тесноте. Большие экипажи требовали увеличения запасов продовольствия, воды. Матросов следовало одевать, снабжать деньгами, учить...
После Северной войны на Балтийском море наступило затишье и русский флот мало плавал. Суда стояли на приколе в гаванях, а экипажи, не имея каждодневной практики, утрачивали не только боеспособность, но и мореходные качества.
По смерти царя-преобразователя положение во флоте стало еще хуже. Стремясь поправить государственные финансы, министры Верховного тайного совета при Екатерине Первой решили две трети «офицеров, урядников и рядовых, которые из шляхетства, отпускать по домам, чтобы могли привесть свои деревни в надлежащий порядок». Из флота ушло много опытных офицеров.
Не лучше стало и при восшествии на престол Петра Второго. Вот что пишет историк С. М. Соловьев: «Строение кораблей было прекращено, хотели ограничиться строением одних галер. В апреле 1728 года в собрании Верховного тайного совета, бывшем в слободе (Немецкой —
Рассказывают, что Остерман, желая возвратить Петра в Петербург, подговорил родственника его Лопухина представить ему, что флот исчезает вследствие удаления его, императора, от моря; Петр отвечал: «Когда нужда потребует употребить корабли, то я пойду в море, но я не намерен гулять по нем, как дедушка...» Было в ту пору императору Петру Второму Алексеевичу тринадцать лет.
В начале правления императрицы Анны Иоанновны положение в армии и во флоте стало нетерпимым. Пользуясь законом о 25‑летнем сроке службы, шляхетство, которое записывалось в полки с детского возраста, массами ринулось в отставку. Солдаты же, для которых срока службы не существовало, бежали из полков. Бессрочная служба означала, что, когда отпущенный наконец по старости или из-за увечий ветеран добирался до родной деревни, у него не оставалось ни привычки, ни сил для крестьянского труда. А посему должен он был питаться от милости родных или односельчан. Оттого и дезертировали солдаты. Многие уходили за границу.
Анна Иоанновна подписала указ об учреждении комиссии для приведения в добрый порядок флота «под дирекцией графа Остермана, понеже в содержании флота и морской нашей силы не меньше нужды, пользы и безопасности государства нашего состоит». При этом на вопрос: быть ли флоту в таком числе судов, какое положено Петром Великим? — резолюция была такова: «иметь старание, чтоб сперва привесть флот в положенное число — 27 кораблей линейных, фрегатов — 6, паромов — 2, бомбардирных — 3, пакетботов — 8». В том же 1732 году была издана и инструкция о разведении и посеве корабельных лесов, также об их сбережении и рубке.
3
Ветхие корабли да негодные постройки флотских магазинов, ставленные еще при покойном государе императоре, были не единственной адмиралтейскою бедой. Соймонов пришел в здание Двенадцати коллегий с твердым намерением претворить в жизнь начертание монаршей воли. К тому склоняла его не только верность присяге, но и душевная склонность. Сколько лет было отдано флоту!.. Получив новую должность из рук Артемия Петровича Волынского, Федор с первых же дней вступил в контры с президентом коллегии адмиралом Головиным. И в душе многие чиновники были на его стороне. Всем надоела неразбериха в делах коллегии, засилье и высокомерие иноземцев, их воровство, при котором самые лакомые куски плыли в карманы Сиверсов, Гослеров и Гордонов. Остальные довольствовались крохами.
Но с другой стороны, за спиною графа Головина в качестве его протектора стоял сам Андрей Иванович Остерман. Да и крутовато брал новый вице-президент... А ну как вышнюю власть в коллегии возьмет?.. Легко быть бессребреником, когда какие ни на есть, а деревеньки водятся, да и от государыни подарки детишкам на молочишко перепадают. А заведет новые регулы в коллегии, так остальные-то и от малых своих доходов отстанут. На жалованье государевом ног не понесешь.
Все эти незримые подводные течения с самого начала показали Федору, что непросто будет протащить коллежский корабль по отмелой воде ведомства. Как и при дворе, занятом мелкими внутренними интригами, чиновники Адмиралтейства волокитили. Через заседания, с благословения Головина, проходила масса мелких, мелочных дел, вполне способных к решению на местах. Большие же радикальные идеи и предложения, как волны, дробились и затухали на мелководье. В последние год-два все вообще стало как-то неудержимо ползти и рушиться. То стояло и как-то держалось, а тут... Затрещала сама государственность, где уж флот удержать. Знать, подошло и назрело время перемен, а вот каких?..
Была и еще одна забота, еще один долг у Соймонова перед Волынским. Давно обещал написать для прожэкта раздел, касающийся до Адмиралтейской коллегии: о непорядках на фабриках и заводах, о портовых упущениях, о необходимости сделания в Санкт-Петербурге малого доку, без коего репаратура корпусов никак невозможна. После Кронштадта написанное было готово, следовало отвезти. Да и отблагодарить, и отдарить благодетеля чем-то за новый чин следовало. Как-никак, а вице-адмирал, шутка ли сказать...
Федор Иванович вернулся в большую комнату, служившую ему кабинетом. В ту самую, где застало его за работой утро и где началось наше с ним знакомство. Открыл дверцу шкафа с книгами, перебрал несколько. У Волынского была своя обширная библиотека, составленная из старинных рукописных книг и списков. Но иностранными языками Артемий Петрович не владел. А посему одаривать его книгами иноземными не следовало. Мог не так понять. На стене за ореховым кабинетом, заваленным бумагами, картами и неоконченными записками, висела любовно подобранная коллекция астрономических инструментов. Все в отличном состоянии. Поколебавшись, Соймонов снял со стены старинную бронзовую астролябию, бережно обтер и положил на стол.
— Семен! — крикнул он камердинера. — Запакуй в плат парчовый. Возьмешь с собою. К его высокопревосходительству господину Волынскому поедем.
Старый слуга прижал руки к груди:
— Господь с тобою, батюшка Федор Иванович, то ж память-то кака, али забыл?.. — У него покраснел и налился шрам на лице, что бывало в минуты особого волнения. — Астролябиум самим блаженныя памяти великим государем Петром Алексеичем пожалована... Не повезу. Воля твоя, не повезу... Не забыл ли ты про море-то Хвалынско?..
— Помню! — рявкнул Федор. — Али думаешь, мне не дорога оная? Оттого и везу... — И добавил тихо, с грустью в голосе: — Артемий Петрович тоже знает, что дороже у меня ничего нету... Да вели подавать. Надо еще в печатню по пути завернуть.
Надевши шубу на светлый кафтан, Федор Иванович вышел на крыльцо. В глаза ударило солнце. Морозный воздух с сизым дымом перехватил горло, заставил закашляться. О чем напоминал ему этот дым? Какие мысли и неясные образы рождал в голове? Все более из прошедшей жизни... Что-то многовато стал он в последнее время вспоминать, что было. Не к старости ли годы поворачивают? Али в настоящем какая трещина образовалась, неуверенность появилась, потерялась вера в истинность дела по присяжному долгу своему...
Из подклети вышел Семен в полушубке, в валенках. Бог знает, сколько придется ему ждать на морозе барина, коротая время с другими слугами у разложенного костра. Рукою он прижимал к боку сверток, окутанный узорчатым платком. «Астролябия», — догадался Федор Иванович и спрашивать не стал. Оба одновременно подошли к возку.
— Садися к стенке, — приказал Соймонов, видя, как старик медлит взбираться на запятки. — А то ране времени наскрозь прозябнешь.
— Ничо, — пробормотал благодарно Семен. — Мы привышныя. Да и морозу не долго стоять. Вона дым-от из труб книзу гонит.
Не только двор, но и кибитка была полна дыму. Федор Иванович влез следом, довольный восстановленным миром, и крикнул кучеру:
— Пошел!
Кучер Матюша гикнул. Кони дружно взяли с места. Заскрипели полозья. Федор откинулся на спинку, поправил полость и взглянул углом глаза на камердинера. Тот сидел неподвижно, устремив взор перед собою. «А все же гневается, — заключил про себя Федор Иванович, — думает, обеспамятел я. Да разве такое забудешь...» Он закрыл глаза и погрузился в воспоминания о том времени, которое было, наверное, самым счастливым в его жизни, поскольку приходилось оное на молодые годы.