Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 61)
Вновь на бастионах Свеаборга скрипели тачки, лязгали лопаты и раздавались дружные крики: «Раз, два — взяли! Идет — идет, сама пойдет!» Ремонтировали корабли и казематы, строили жилые дома, рыли блиндажи и землянки.
Солдаты гальванической роты из подручных материалов собирали новые партии мин. Давыдов, Зацепин и Сергеев вновь ночи напролет спорили над чертежами и планами, собираясь закрыть минами все проходы к Гельсингфорсу и Свеаборгу.
Теперь они знали, что мины, созданные их руками, сильны не только своей слепой разрушительной силой, но и умением людей предвидеть замысел неприятеля — выставить мины там, где он вероятней всего появится. И самое главное, к чему пришли Давыдов и его товарищи, — что мин нужно много. И ставить минные поля надо только ночью, потому что главным из свойств мины является скрытность, заставляющая противника все время остерегаться минной угрозы и тратить силы на разведку минных заграждений…
Штабс-капитан Сергеев вернулся из Петербурга взбешенный, не понимая, что произошло с начальством: на изготовление мин отпустили средств меньше, чем перед началом войны.
Из газет стало известно, что в Париже собрался конгресс с представителями Англии, Франции, Пруссии, Сардинии и Турции, с одной стороны, и России — с другой. Они обсуждали главы и параграфы мирного трактата. Война заканчивалась.
Парижский трактат был подписан 18 марта 1856 года. Условия договора были тяжелыми для России. Черное море объявлялось нейтральным. Россия и Турция лишались права держать на нем военные флоты и иметь на побережьях его военные крепости. По особой конвенции Дарданеллы и Босфор закрывались для прохода военных кораблей всех стран. Россия лишалась устья Дуная и южной части Бессарабии. Отменялся русский протекторат над дунайскими княжествами.
Вернувшись из гальванических мастерских, Алексей застал в своей избе ротмистра Воронина. Он сидел за столом, бесцеремонно сдвинув на край книги и чертежи Давыдова. Прохор, застлав освободившуюся часть стола скатертью, расставлял посуду.
Воронин пришел проститься. Его часть переводили в Гатчину.
За столом сидели долго. Говорили очень мало. Слишком много было пережито за эти два года, чтоб выразить это в словах.
— Так-то, брат… — изредка со вздохом произносил ротмистр и хмурился.
— Да, так… — после минуты молчания отвечал ему Алексей.
Настроение у Давыдова было скверное, хуже не придумаешь.
Так бездарно кончилась война!.. А мать присылает непонятные письма. Из них ясно только одно: отец сильно сдал и медленно угасает… А о Полине ни слова, хоть курьера посылай.
Воронин выколотил о край тарелки трубку, продул ее, сунул в карман и, глядя в окно, признался:
— А я, Лекс, думаю покрутиться в Петербурге, осмотреться и, пожалуй, подать в отставку. Коммерцией займусь. Ты думаешь, морская блокада Петербурга только по России ударила? Как бы не так. Она Европе хвост прищемила. Мой кузен в департаменте торговли служит, сказывал, что только в этом году ожидается отправить в Европу через петербургский порт около двадцати миллионов пудов хлеба и еще двадцать пять миллионов пудов сала, пеньки, льна, железа. Ваши и ихние купчишки засиделись на товарах, сейчас рьяно бросятся торговать.
Давыдов, глядя на лежащие у края стола бумаги, рассеянно спросил:
— А ты-то чем станешь заниматься?
— Мы что, хуже этих бородатых полуграмотных торгашей? Да я в своей губернии весь хлеб и лен скуплю, погружу на барки и пригоню в Петербург, а отсюда буду продавать за море.
— Смотри, облапошат по неграмотности. С Калашниковской хлебной биржей тягаться придется. Монахи с Александро-Невской лавры на Неве сорок каменных амбаров возвели.
— А что делать? Мы палашами машем, о чести говорим, они нам в пояс кланяются. Мы разоряемся, а они капиталы наживают. Пора и нам за дело браться.
Давыдов равнодушно повел плечами, взял со стола чертеж и стал его рассматривать. В последнее время ни одной свежей мысли в голову не приходило… Но он мучительно думал, думал… Алексей втянулся в эту работу, привык к визгу ножовок, к осторожному дыханию пиротехников, снаряжающих минные запалы, и не мог уже представить себя без этого.
Воронин тоже взял чертеж, посмотрел его, перевернул и еще посмотрел, бросил на место и спросил:
— Ну, а ты когда возвращаешься в свою часть? Дорожка у тебя неплохая — гусарский его императорского высочества великого князя Константина Николаевича полк. Шутка!
Не отрывая взгляда от чертежа, Давыдов медленно произнес:
— «Одна сажень морского побережья стоит квадратной мили вдали от моря» — так сказал государь Петр Алексеевич. Мудрые слова. — Алексей твердо посмотрел в глаза Воронину и заключил: — В полк я не вернусь. Вот теперь моя служба. — Он встряхнул листом чертежа, и тот глухо зашелестел. — Прощайте, гусары.
Николай Флёров
ОКЕАНУ И ФЛОТУ